… Мой неотвязный и сладостный кошмар. Я люблю получать и смотреть сны. Вернее, придумывать и разыгрывать в лицах, повторять и репетировать, оттачивая подробности. В том промежутке между глубоким сном и бодрствованием, когда тягучие цепи уже сковывают тело, но душа ещё свободна, ум ясен и не обременён чужими мороками.
Добавить в моё избранное
19 мин, 46 сек 2784
Чуть позже мечтания плавно соскальзывают в иную, куда более глубокую фазу, и в ней продолжаются. Снится ли тогда вдове Ужа, юной Эгле, Старый Секвойя или индейскому вождю Секвойе видится седая Ель?
Ибо, как всегда при полном погружении в ночь, у меня совсем иное прошлое, чем в яви, моя самость отлична от дневной. Стоило бы взяться за ниточку и размотать сбившееся в рыхлый клубок прошлое, но зачем? Оно сотворило меня такой, как я есть, а потом смирно отошло в сторону.
Где-то внутри клубка Мойр находились мой город, ставший собственным призраком еще при жизни, мои родственные связи, почти заброшенные, моя образованность, ныне полузабытая. Вовне был сговор. Быть может, и договор.
Я отдавала остаток своей постылой жизни ради одного дела, важнейшего для народа некоей страны, какого — в подробности мы не вдавались. В качестве возмещения мне сулили ровно год привольной и богатой жизни с исполнением практически всех желаний, не обремененный теми хлопотами, что сопровождают жизнь любого человека вне зависимости от его ранга, богатства, здоровья и репутации. И также способ отправки, соответствующий моим личным вкусам.
От моей жизни это отличалось лишь недюжинным размахом, масштабом и комфортностью, так что я более или менее легко согласилась.
Нужно ли говорить, что я вполне доверяла тем, кто это мне предложил, — назовем их для простоты народом шемт — причём не разумом, но подспудно, интуитивно, что кажется мне практически безошибочным. Логика — любимейшее орудие дьявола, речь дана человеку, чтобы обводить вокруг пальца собратьев, но внутреннее чутьё дано нам изначально.
— Ель, мы просим вас использовать все подаренные вам возможности, не смущаясь нашими. Любая роскошь, какие угодно развлечения: для нас всё едино и стоит одинаково. Мы даже хотели бы, чтобы вы показали себя в полноте.
— Тельца перед закланием положено откармливать, — посмеялась я.
— Ритуал не так важен, как… ну, скажем, пари. Нам необходимо лишний раз увериться в правильности нашего выбора. Помните также, что вы можете сойти с круга в любой момент, причём никто не будет пригибать вашу добрую волю или высчитывать убытки.
Ибо это также было частью игры: полнейшая моя свобода. Такая, что даже имя моё не было наглухо пристёгнуто к моей судьбе: Елена, Иола, Ёлка, Эгле, Эли — звучало в зависимости от ситуации, настроения и времени суток.
Что я попросила от хозяев сразу: небольшой особняк ориентировочно в стиле шведских замков. Такая невысокая круглая башня из булыжника, прилепленная к двухэтажному корпусу, в нижней части которого помещается обширный холл для охраны, гардеробная и туалетные комнаты, а наверху — кабинет, спальня, библиотека, будуар (хм) и столовая, соединенные между собой в вытянутое кольцо. И чтобы стояла та башня посреди куртины с полевыми цветами, плавно перетекающей в нерегулярный английский парк — буйные заросли, струйные воды, живописные руины, романтичные беседки, чередование света и тени. И непременно имела внутри все привычные мне удобства: холодную и горячую воду для ванны, тёплый клозет, кофейный полуавтомат, микроволновку и компьютер на сорок с лишком гигабайт. Всё это, натурально, был лишь набросок желаемого, ибо я не умею сопрягать архитектурные и технические детали. Ну и, естественно, — еду, посуду, шампуни и притирания, платья и куртки, которые не задевали бы мои пять чувств слишком сильно и уже одним этим доставляли тихую радость.
Когда я поняла, что шемты всё равно будут надо мной надзирать для моей безопасности и своего спокойствия, то попросила в наперсницы милую девушку. Чтобы им не пришлось шляться со мной по всему ихнему земному шару, ограничила свои передвижения парком и зрелищами формата 10D (ориентировочно).
Но еще до всего этого меня спросили:
— Чтобы сразу отделаться от самого неприятного. Какой способ конечного расчёта наименее прочих доставит вам неудобство?
— Удивляться не будете?
— Нисколько.
— И соблюдать при случае буквально тоже? А то ведь я в этом профан еще больший, чем в архитектуре… — Да.
— Отсечение головы мечом. Не секирой и не на плахе.
Шемт кивнул со всей серьезностью:
— Разумеется, вы в любой момент можете переиграть. (Эта фраза, звучащая во всех мыслимых вариантах, удручала меня больше всего прочего.) Однако учтите две вещи: нас всех такая форма жертвоприношения устраивает как нельзя более — и, скорее всего, для вас также будет самой лёгкой психологически и наименее болезненной в телесном плане.
Не считая ежедневного — нет, ежеминутного! — выбора.
«Вы можете ждать и поболее года, можете поторопить время — всё это ценно, всё будет взвешиваться на незримых весах. Можете резко сменить декорации, это для нас вообще ничего не значит. Можете напрочь отменить договор и вернуться к прежним бытовым реалиям: для нас это нежелательно, однако не выходит из рамок обычая, вы ведь не приносили никаких клятв».
Ибо, как всегда при полном погружении в ночь, у меня совсем иное прошлое, чем в яви, моя самость отлична от дневной. Стоило бы взяться за ниточку и размотать сбившееся в рыхлый клубок прошлое, но зачем? Оно сотворило меня такой, как я есть, а потом смирно отошло в сторону.
Где-то внутри клубка Мойр находились мой город, ставший собственным призраком еще при жизни, мои родственные связи, почти заброшенные, моя образованность, ныне полузабытая. Вовне был сговор. Быть может, и договор.
Я отдавала остаток своей постылой жизни ради одного дела, важнейшего для народа некоей страны, какого — в подробности мы не вдавались. В качестве возмещения мне сулили ровно год привольной и богатой жизни с исполнением практически всех желаний, не обремененный теми хлопотами, что сопровождают жизнь любого человека вне зависимости от его ранга, богатства, здоровья и репутации. И также способ отправки, соответствующий моим личным вкусам.
От моей жизни это отличалось лишь недюжинным размахом, масштабом и комфортностью, так что я более или менее легко согласилась.
Нужно ли говорить, что я вполне доверяла тем, кто это мне предложил, — назовем их для простоты народом шемт — причём не разумом, но подспудно, интуитивно, что кажется мне практически безошибочным. Логика — любимейшее орудие дьявола, речь дана человеку, чтобы обводить вокруг пальца собратьев, но внутреннее чутьё дано нам изначально.
— Ель, мы просим вас использовать все подаренные вам возможности, не смущаясь нашими. Любая роскошь, какие угодно развлечения: для нас всё едино и стоит одинаково. Мы даже хотели бы, чтобы вы показали себя в полноте.
— Тельца перед закланием положено откармливать, — посмеялась я.
— Ритуал не так важен, как… ну, скажем, пари. Нам необходимо лишний раз увериться в правильности нашего выбора. Помните также, что вы можете сойти с круга в любой момент, причём никто не будет пригибать вашу добрую волю или высчитывать убытки.
Ибо это также было частью игры: полнейшая моя свобода. Такая, что даже имя моё не было наглухо пристёгнуто к моей судьбе: Елена, Иола, Ёлка, Эгле, Эли — звучало в зависимости от ситуации, настроения и времени суток.
Что я попросила от хозяев сразу: небольшой особняк ориентировочно в стиле шведских замков. Такая невысокая круглая башня из булыжника, прилепленная к двухэтажному корпусу, в нижней части которого помещается обширный холл для охраны, гардеробная и туалетные комнаты, а наверху — кабинет, спальня, библиотека, будуар (хм) и столовая, соединенные между собой в вытянутое кольцо. И чтобы стояла та башня посреди куртины с полевыми цветами, плавно перетекающей в нерегулярный английский парк — буйные заросли, струйные воды, живописные руины, романтичные беседки, чередование света и тени. И непременно имела внутри все привычные мне удобства: холодную и горячую воду для ванны, тёплый клозет, кофейный полуавтомат, микроволновку и компьютер на сорок с лишком гигабайт. Всё это, натурально, был лишь набросок желаемого, ибо я не умею сопрягать архитектурные и технические детали. Ну и, естественно, — еду, посуду, шампуни и притирания, платья и куртки, которые не задевали бы мои пять чувств слишком сильно и уже одним этим доставляли тихую радость.
Когда я поняла, что шемты всё равно будут надо мной надзирать для моей безопасности и своего спокойствия, то попросила в наперсницы милую девушку. Чтобы им не пришлось шляться со мной по всему ихнему земному шару, ограничила свои передвижения парком и зрелищами формата 10D (ориентировочно).
Но еще до всего этого меня спросили:
— Чтобы сразу отделаться от самого неприятного. Какой способ конечного расчёта наименее прочих доставит вам неудобство?
— Удивляться не будете?
— Нисколько.
— И соблюдать при случае буквально тоже? А то ведь я в этом профан еще больший, чем в архитектуре… — Да.
— Отсечение головы мечом. Не секирой и не на плахе.
Шемт кивнул со всей серьезностью:
— Разумеется, вы в любой момент можете переиграть. (Эта фраза, звучащая во всех мыслимых вариантах, удручала меня больше всего прочего.) Однако учтите две вещи: нас всех такая форма жертвоприношения устраивает как нельзя более — и, скорее всего, для вас также будет самой лёгкой психологически и наименее болезненной в телесном плане.
Не считая ежедневного — нет, ежеминутного! — выбора.
«Вы можете ждать и поболее года, можете поторопить время — всё это ценно, всё будет взвешиваться на незримых весах. Можете резко сменить декорации, это для нас вообще ничего не значит. Можете напрочь отменить договор и вернуться к прежним бытовым реалиям: для нас это нежелательно, однако не выходит из рамок обычая, вы ведь не приносили никаких клятв».
Страница 1 из 6
