… Мой неотвязный и сладостный кошмар. Я люблю получать и смотреть сны. Вернее, придумывать и разыгрывать в лицах, повторять и репетировать, оттачивая подробности. В том промежутке между глубоким сном и бодрствованием, когда тягучие цепи уже сковывают тело, но душа ещё свободна, ум ясен и не обременён чужими мороками.
Добавить в моё избранное
19 мин, 46 сек 2787
— Я в твоем распоряжении, Карел. Что дальше-то?
Ибо никто меня специально не просветил насчет ритуала. Спонтанность и непосредственность рулят, как говорили в моей молодости.
Вместо ответа он опускается на колени и тянет меня туда же. Просить прощения за то насилие, что ему придётся надо мной совершить?
Но он говорит мне в волосы — совсем тихо:
— Я имею право на свою долю вопросов. Первый: если бы тебе вдруг сказали, что всё отменяется вообще и навсегда?
— Карел, ты пробовал остановить экипаж, когда понесли кони в упряжке? Если вдруг повалить перед их мордами дерево — все и вся разобьётся в лепешку: и они, и карета. Кто-то полагал, наверное, что весь этот год я развлекалась. Нет — готовилась как могла усерднее. Ничего переделать уже нельзя — только хуже меня убьёте.
— Принято. Второй вопрос. Тебе страшно?
— Да. Но это хороший страх. Будто перед экзаменами.
— Как-то не так ты боишься смерти, как людям положено.
— Уж что получается, то и получается. Вообще-то скорее приятно, чем нет, знаешь. Кровь быстрее движется по жилам, мозг работает как часы, движения легки, но чуть суетливы… ты это прими к сведению, может, понадобится меня окоротить малость.
— Учту, но, кажется, ты преувеличиваешь. Ты молодец. Теперь третье: у тебя осталось последнее желание — самое последнее? Как бывало в старые времена?
— Так сразу не скажешь, — я покачиваю головой в раздумье.
— Говорят, один чудак помочиться у самого эшафота попросился. Кавалеры это делают куда элегантнее дам, так что забьём.
Оба мы взахлёб фыркаем.
— Эли, я ведь серьёзно.
— Ну, если ты сейчас не ринешься исполнять и вообще соответствовать… Ведь в старину это было и твоим делом, правда? Не примешь за чистую монету и руководство к действию… Обещаешь?
— Да.
— Я бы хотела, чтобы это произошло в парке. Прямо здесь. И чтобы не было никого помимо тебя, меня и, возможно, кое-кого из самых необходимых персон.
— Снова принято, — он легко поднимается с колен и помогает встать мне: парча туго шелестит по паркету.
— Я имею в виду — за исключением места: здесь другие силы, — продолжает он.
— Туда придется ехать. Хотя — ты всякий раз мимоходом попадаешь в середину мишени, они только и делают, что удивляются.
Карета, запряженная четверкой цугом, ждёт у крыльца: чёрная, как принято, но с белыми гербами вроде самурайских и пурпурной обивкой внутри. На козлах уже сидит кучер, держа в поводу подсёдланного карего жеребца.
— Это мой, — негромко объясняет Карел, подсаживая меня внутрь.
— Не следует палачу ехать на одном сиденье с тобой, Элене. И его клинку тоже.
И никому не следует — так я думаю, ибо весь не очень короткий путь я проделываю в одиноких раздумьях и при задернутых занавесках, на которые спереди ложится тень возницы, с правого боку — всадника. Цоканье копыт по плитам и гравию двора, топот по щебню проселочного тракта, глухой шелест лесной тропы, в котором прячутся все иные звуки.
Листья и хвоя. Отодвинув собранную в складки ткань, чтобы ещё раз увидеть знакомый силуэт, я замечаю дубы, потом пихты и кедры.
Экипаж останавливается, кучер кладет поводья на холку ближнего коня, сходит на землю, Карел делает то же: дверцу открывают, подножка ложится на густую траву.
— Надо пройти немного вперед, — объясняет Карел, едва ли не принимая меня в объятия.
Одни корабельные сосны: стволы темнее привычного — не рыжие, скорее карие, — высокие ветви смыкаются вверху северной готикой.
Парчовые, плотно расшитые золотом туфельки на узком каблуке мало пригодны к пешей ходьбе, но ладно уж: туда — не обратно. Мне не до разговоров — все силы тратятся на то, чтобы выступать между моими мужчинами постройней, однако я всё-таки спрашиваю:
— Не хотелось бы грешить против вежливости. Мастер, ты не представишь мне своего помощника?
— Ян Меллер, — с готовностью отвечает он сам: высокий, жилистый, лет тридцати от силы, ворот бурого одеяния расстёгнут, чтобы дышать вволю здешней хвоей, за спину заброшен мешок.
— Но я только сегодня изображаю из себя льва. На самом деле — дублёр.
— Не поняла?
То есть современное мне слово еще хоть как-то. Где он его подхватил, однако: снова результат шемтского экспресс-обучения?
Карел с неким смущением объясняет:
— Если бы вы… ты мне отказала, тебе бы представили Яна, но в то время он ещё был не обучен языку. Мы с ним договорились, что второй помогает первому. Лев — тот, кто готовит, мастер — кто исполняет. Однако Ян еще и получше меня работает клинком — мы с ним на одном моём двуручнике практиковались.
— Почему ты это добавил, Карел?
Я останавливаюсь в виду широкого просвета впереди.
— Ты ещё раз должна выбрать. Между нами двоими.
— Разве выбор не очевиден?
Ибо никто меня специально не просветил насчет ритуала. Спонтанность и непосредственность рулят, как говорили в моей молодости.
Вместо ответа он опускается на колени и тянет меня туда же. Просить прощения за то насилие, что ему придётся надо мной совершить?
Но он говорит мне в волосы — совсем тихо:
— Я имею право на свою долю вопросов. Первый: если бы тебе вдруг сказали, что всё отменяется вообще и навсегда?
— Карел, ты пробовал остановить экипаж, когда понесли кони в упряжке? Если вдруг повалить перед их мордами дерево — все и вся разобьётся в лепешку: и они, и карета. Кто-то полагал, наверное, что весь этот год я развлекалась. Нет — готовилась как могла усерднее. Ничего переделать уже нельзя — только хуже меня убьёте.
— Принято. Второй вопрос. Тебе страшно?
— Да. Но это хороший страх. Будто перед экзаменами.
— Как-то не так ты боишься смерти, как людям положено.
— Уж что получается, то и получается. Вообще-то скорее приятно, чем нет, знаешь. Кровь быстрее движется по жилам, мозг работает как часы, движения легки, но чуть суетливы… ты это прими к сведению, может, понадобится меня окоротить малость.
— Учту, но, кажется, ты преувеличиваешь. Ты молодец. Теперь третье: у тебя осталось последнее желание — самое последнее? Как бывало в старые времена?
— Так сразу не скажешь, — я покачиваю головой в раздумье.
— Говорят, один чудак помочиться у самого эшафота попросился. Кавалеры это делают куда элегантнее дам, так что забьём.
Оба мы взахлёб фыркаем.
— Эли, я ведь серьёзно.
— Ну, если ты сейчас не ринешься исполнять и вообще соответствовать… Ведь в старину это было и твоим делом, правда? Не примешь за чистую монету и руководство к действию… Обещаешь?
— Да.
— Я бы хотела, чтобы это произошло в парке. Прямо здесь. И чтобы не было никого помимо тебя, меня и, возможно, кое-кого из самых необходимых персон.
— Снова принято, — он легко поднимается с колен и помогает встать мне: парча туго шелестит по паркету.
— Я имею в виду — за исключением места: здесь другие силы, — продолжает он.
— Туда придется ехать. Хотя — ты всякий раз мимоходом попадаешь в середину мишени, они только и делают, что удивляются.
Карета, запряженная четверкой цугом, ждёт у крыльца: чёрная, как принято, но с белыми гербами вроде самурайских и пурпурной обивкой внутри. На козлах уже сидит кучер, держа в поводу подсёдланного карего жеребца.
— Это мой, — негромко объясняет Карел, подсаживая меня внутрь.
— Не следует палачу ехать на одном сиденье с тобой, Элене. И его клинку тоже.
И никому не следует — так я думаю, ибо весь не очень короткий путь я проделываю в одиноких раздумьях и при задернутых занавесках, на которые спереди ложится тень возницы, с правого боку — всадника. Цоканье копыт по плитам и гравию двора, топот по щебню проселочного тракта, глухой шелест лесной тропы, в котором прячутся все иные звуки.
Листья и хвоя. Отодвинув собранную в складки ткань, чтобы ещё раз увидеть знакомый силуэт, я замечаю дубы, потом пихты и кедры.
Экипаж останавливается, кучер кладет поводья на холку ближнего коня, сходит на землю, Карел делает то же: дверцу открывают, подножка ложится на густую траву.
— Надо пройти немного вперед, — объясняет Карел, едва ли не принимая меня в объятия.
Одни корабельные сосны: стволы темнее привычного — не рыжие, скорее карие, — высокие ветви смыкаются вверху северной готикой.
Парчовые, плотно расшитые золотом туфельки на узком каблуке мало пригодны к пешей ходьбе, но ладно уж: туда — не обратно. Мне не до разговоров — все силы тратятся на то, чтобы выступать между моими мужчинами постройней, однако я всё-таки спрашиваю:
— Не хотелось бы грешить против вежливости. Мастер, ты не представишь мне своего помощника?
— Ян Меллер, — с готовностью отвечает он сам: высокий, жилистый, лет тридцати от силы, ворот бурого одеяния расстёгнут, чтобы дышать вволю здешней хвоей, за спину заброшен мешок.
— Но я только сегодня изображаю из себя льва. На самом деле — дублёр.
— Не поняла?
То есть современное мне слово еще хоть как-то. Где он его подхватил, однако: снова результат шемтского экспресс-обучения?
Карел с неким смущением объясняет:
— Если бы вы… ты мне отказала, тебе бы представили Яна, но в то время он ещё был не обучен языку. Мы с ним договорились, что второй помогает первому. Лев — тот, кто готовит, мастер — кто исполняет. Однако Ян еще и получше меня работает клинком — мы с ним на одном моём двуручнике практиковались.
— Почему ты это добавил, Карел?
Я останавливаюсь в виду широкого просвета впереди.
— Ты ещё раз должна выбрать. Между нами двоими.
— Разве выбор не очевиден?
Страница 4 из 6
