В переулке было темно — уличные фонари если когда-то и горели, теперь служили только декорацией на сцене небольшого провинциального театра, зрителями которого еженощно становились жители двух кирпичных домов. Дома стояли друг напротив друга на расстоянии трех метров, что создавало необходимые условия для проведения досуга. Если кто-нибудь из жильцов жалел денег на занавески, его личная жизнь становилась достоянием города. Например, в тихие субботние вечера можно было сидеть в кресле у окна со стаканом пива в руке и наблюдать за развитием половой жизни Вари, продавщицы рыбного отдела в местном супермаркете. Продавщица явно подрабатывала, такого количества любовников у дамы с ее данными быть просто не могло. Она все время старалась отмыться — то ли от клиентов, то ли от рыбы, поэтому регулярно щеголяла по квартире в поисках полотенца. Находила его и долго растиралась, потрясая крупной грудью.
Добавить в моё избранное
19 мин, 0 сек 14692
Иногда в переулке кого-то рвало, кто-то звучно мочился на стенку мусорного контейнера. Благодаря расположенному неподалеку клубу, время от времени ночную тишину прерывали глухие стоны закрепляющих знакомство парочек.
Поэтому на протяжный мужской стон никто не обратил внимания.
Классик одиннадцать лет прожил в этом районе. Сначала в доме на углу Коровина и Лесной, затем просто на углу. Летом с ночевкой было проще, даже в прохладные ночи асфальт долгое время оставался теплым и позволял с комфортом спать до самого утра. Зимой приходилось искать незапертые подъезды или выведенные на улицу трубы с горячей водой, у которых происходили частые встречи с дворовыми собаками. Одна из таких встреч закончилась неудачно, и теперь на правой руке у Классика остался всего один палец — большой. Несмотря на потерю, проведенное в больнице время оказалось для Классика единственным светлым пятном за последние полгода. Там его ежедневно кормили, давали пользоваться душем и туалетом, хотя и постоянно присматривали, точно за заключенным.
Свою кличку Классик получил от Терьера, большого оригинала, бывшего музыканта, чьи концерты некогда собирали сотни людей. Тот до сих пор хранил коллекцию старых афиш в коробке из-под обуви. Когда Классик попал на улицу, Терьер стал для него наставником: учил бывшего педагога заново жить, переосмысливать ценности, давить в себе лишние чувства. При знакомстве Классик по обыкновению назвался Федором Михайловичем, на что Терьер хмыкнул и сказал: «Как Достоевского, значит? Ну что же, будешь у нас Классиком».
Этой ночью Классику не спалось. Он снова вспоминал первые месяцы жизни на улице — как резал вены осколком стекла, как бросался под машины. Но его каждый раз спасали. Как назло. Словно желали продлить его страдания, заставить почувствовать то, чего он опасался больше всего на свете: бесполезность и бессилие.
Кроме того, серьезной причиной для бессонницы послужили события последних дней. Кто-то методично, с особой жестокостью, ночь за ночью вырезал с улиц города бездомных. Тела находили в подъездах, на чердаках, в канализации, в телефонных будках, просто на улице. У жертв были с выпущены кишки и отрезаны головы. Но что совсем не лезло ни в какие ворота — это выражение лиц несчастных. Покоящиеся на асфальте головы блажено улыбались в пустоту. Как будто именно этого момента жертвы ждали всю жизнь, и вот мечта осуществилась.
Донесшийся из подворотни стон заставил Классика вздрогнуть. По звуку никак нельзя было определить, кто именно стонет; и есть уж точно несколько причин, по которым человек может стонать ночью в безлюдном районе, но Классика ни с того, ни с сего начало трясти. В свете последних событий из всех причин вспоминалась лишь одна.
И она заставила Классика бежать со всех ног.
Это было в апреле.
Трава только начинала пробиваться сквозь влажную землю, почки на деревьях набухли, и весь парк стоял в салатовой нежной дымке.
Терьер расположился на скамейке, как и положено королю. Гете, Пьеро, Компрессор, Сила и Классик заняли места на земле вокруг, с уважением глядя на предводителя. Даже смятые газеты, торчащие из растоптанных ботинок Терьера, казались Классику оторочкой королевской мантии — соболя, не меньше. Засаленное черное пальто было застегнуто на все пуговицы и еще больше подчеркивало царственную осанку короля бомжей.
Да уж. Терьер — король помойки. Классик отвел взгляд и вздохнул.
Весна навевала на бывшего учителя старших классов тоску. Теплый ветер нес особые запахи, которые ни с чем не спутаешь: влажной земли, свежести и молодой зелени. Весна. Ветер ворошил давно немытые волосы на затылке. Скоро закончится первая смена, прозвенит звонок, ученики побегут домой, смеясь и радуясь, что еще один день прошел — и каникулы все ближе. В это время Классик обычно курил в открытое окно учительского туалета, глядя на асфальтовую площадку перед школой, и ждал следующего урока… — … на этом закончим! — отрезал Терьер, и Классик очнулся.
Сила, огромный бродяга с бельмом на глазу, заворчал.
— Ты чем-то недоволен, Сила? — ласково спросил Терьер.
— Я собрал двенадцать бутылок, а Гете всего десять. Но его ты не ругал, а я крайний, да?
— Гете болен и стар, а ты здоров и силен. В твоем случае это всего лишь лень. Я понятно излагаю?
— Почему ты всегда главный? — Сила насупился.
Король посмотрел на него, но ничего не ответил.
— Темный король снова здесь, — Терьер обвел всех взглядом.
— Он убивает моих подданных. Он вспарывает им животы и отрезает головы.
— Каких подданных? Ты сдурел, Терьер?! — огромный бомж вскочил.
— Тебе никто не подчиняется, кроме этих придурков!
— Сядь, Сила, — приказал Терьер.
Огромный бомж нехотя подчинился.
— За последний месяц пропало четверо наших, — продолжал Терьер.
— Думаю, они больше не вернутся.
Поэтому на протяжный мужской стон никто не обратил внимания.
Классик одиннадцать лет прожил в этом районе. Сначала в доме на углу Коровина и Лесной, затем просто на углу. Летом с ночевкой было проще, даже в прохладные ночи асфальт долгое время оставался теплым и позволял с комфортом спать до самого утра. Зимой приходилось искать незапертые подъезды или выведенные на улицу трубы с горячей водой, у которых происходили частые встречи с дворовыми собаками. Одна из таких встреч закончилась неудачно, и теперь на правой руке у Классика остался всего один палец — большой. Несмотря на потерю, проведенное в больнице время оказалось для Классика единственным светлым пятном за последние полгода. Там его ежедневно кормили, давали пользоваться душем и туалетом, хотя и постоянно присматривали, точно за заключенным.
Свою кличку Классик получил от Терьера, большого оригинала, бывшего музыканта, чьи концерты некогда собирали сотни людей. Тот до сих пор хранил коллекцию старых афиш в коробке из-под обуви. Когда Классик попал на улицу, Терьер стал для него наставником: учил бывшего педагога заново жить, переосмысливать ценности, давить в себе лишние чувства. При знакомстве Классик по обыкновению назвался Федором Михайловичем, на что Терьер хмыкнул и сказал: «Как Достоевского, значит? Ну что же, будешь у нас Классиком».
Этой ночью Классику не спалось. Он снова вспоминал первые месяцы жизни на улице — как резал вены осколком стекла, как бросался под машины. Но его каждый раз спасали. Как назло. Словно желали продлить его страдания, заставить почувствовать то, чего он опасался больше всего на свете: бесполезность и бессилие.
Кроме того, серьезной причиной для бессонницы послужили события последних дней. Кто-то методично, с особой жестокостью, ночь за ночью вырезал с улиц города бездомных. Тела находили в подъездах, на чердаках, в канализации, в телефонных будках, просто на улице. У жертв были с выпущены кишки и отрезаны головы. Но что совсем не лезло ни в какие ворота — это выражение лиц несчастных. Покоящиеся на асфальте головы блажено улыбались в пустоту. Как будто именно этого момента жертвы ждали всю жизнь, и вот мечта осуществилась.
Донесшийся из подворотни стон заставил Классика вздрогнуть. По звуку никак нельзя было определить, кто именно стонет; и есть уж точно несколько причин, по которым человек может стонать ночью в безлюдном районе, но Классика ни с того, ни с сего начало трясти. В свете последних событий из всех причин вспоминалась лишь одна.
И она заставила Классика бежать со всех ног.
Это было в апреле.
Трава только начинала пробиваться сквозь влажную землю, почки на деревьях набухли, и весь парк стоял в салатовой нежной дымке.
Терьер расположился на скамейке, как и положено королю. Гете, Пьеро, Компрессор, Сила и Классик заняли места на земле вокруг, с уважением глядя на предводителя. Даже смятые газеты, торчащие из растоптанных ботинок Терьера, казались Классику оторочкой королевской мантии — соболя, не меньше. Засаленное черное пальто было застегнуто на все пуговицы и еще больше подчеркивало царственную осанку короля бомжей.
Да уж. Терьер — король помойки. Классик отвел взгляд и вздохнул.
Весна навевала на бывшего учителя старших классов тоску. Теплый ветер нес особые запахи, которые ни с чем не спутаешь: влажной земли, свежести и молодой зелени. Весна. Ветер ворошил давно немытые волосы на затылке. Скоро закончится первая смена, прозвенит звонок, ученики побегут домой, смеясь и радуясь, что еще один день прошел — и каникулы все ближе. В это время Классик обычно курил в открытое окно учительского туалета, глядя на асфальтовую площадку перед школой, и ждал следующего урока… — … на этом закончим! — отрезал Терьер, и Классик очнулся.
Сила, огромный бродяга с бельмом на глазу, заворчал.
— Ты чем-то недоволен, Сила? — ласково спросил Терьер.
— Я собрал двенадцать бутылок, а Гете всего десять. Но его ты не ругал, а я крайний, да?
— Гете болен и стар, а ты здоров и силен. В твоем случае это всего лишь лень. Я понятно излагаю?
— Почему ты всегда главный? — Сила насупился.
Король посмотрел на него, но ничего не ответил.
— Темный король снова здесь, — Терьер обвел всех взглядом.
— Он убивает моих подданных. Он вспарывает им животы и отрезает головы.
— Каких подданных? Ты сдурел, Терьер?! — огромный бомж вскочил.
— Тебе никто не подчиняется, кроме этих придурков!
— Сядь, Сила, — приказал Терьер.
Огромный бомж нехотя подчинился.
— За последний месяц пропало четверо наших, — продолжал Терьер.
— Думаю, они больше не вернутся.
Страница 1 из 6
