В представленном ниже тексте могут (но не обязательно будут) присутствовать элементы сюрреализма, абсурда и всякого рода эксперимента, полностью или частично несовместимые с имеющимися у некоторых читателей культурными традициями, религиозными воззрениями, этическими установками и представлениями о литературе и языке, как таковых.
Добавить в моё избранное
22 мин, 9 сек 16339
Только меня же он как-то видел всё же?
А офицер продолжал говорить, да прямо сквозь зубы, рта не раскрывая: «Ну хочешь — я тебя на танке скатаю? Тут рядом, как на мотоцикле — он зелёный. И к бабушке твоей. Она обрадуется. Она ведь твоя бабушка? А у Витьки — дедушка. Витьку-то не забыл ещё?» И сам папиросу ту жуёт, а она хрустит, как косточка куриная.
Я со стороны будто себя видел тогда — не понял ничего, но от него отшатнулся и побежал, да сразу же налетел на что-то, прямо лбом. С такой силой треснулся, что и не искры из глаз, а попросту сознание потерял.
Очнулся я в сарае, наверное, каком-то. Или в подвале. Там темно было. И пахло чем-то, как на болоте или в погребе.
Я сидел на чём-то, вернее — так вот полулёжа был, как у врача зубного в кресле, и был крепко связан, аж затекло всё и не чувствовалось. В рот у меня железка длинная всунута, и ей зубы зажаты. А на голове — что-то стеклянное, и вокруг не видно почти ничего — потому, что внутри я надышал и запотело.
Потом зашумело тихо и воздух по лицу пошёл — а стекло очистилось, и я увидел перед собой каменный стол, большой, с узорами, и за ним — опять офицера того. Он включил зелёную лампу рядом с собой и начал писать что-то в журнале, долго очень, больше часа, наверное. А потом поглядел на меня, лампу выключил, и сказал: «Вот, Лёня, ты теперь не одинок в себе!».
Кресло, или на чём я там был, загудело и медленно стало поворачиваться. И как я спиной к офицеру стал, то увидел метрах в трёх родителей своих. Только отец был очень худой и старее намного, а мать — слишком толстая и на лице пятна были оранжевые. А рты у них были зашиты блестящей проволокой. Они возле стены стояли и раскачивались из стороны в сторону. И тоже не моргали.
Офицер сказал: «Ты ненаправленный мальчик, Лёня. Тебе за это чужое снится. И в школе ты не стараешься по-красному. Тебя надо зашить. В прямом космосе» Вдруг подскочил ко мне, схватил за руку, у рубахи рукав разорвал, и лезвием от бритвы несколько раз полоснул — вот где рука сгибается. И на раны сразу из чашки плеснул чем-то. Больно стало ужасно, я прежде боли такой не чувствовал ни разу, и не там, где бритвой, а сразу везде! А потом жар в затылке такой, как от кипятка, и всё защекоталось противно. И стало как-то всё равно, только пить сильно захотелось — и почему-то из той кружки именно.
Тем временем офицер к родителям подошёл и дал им по большому ножу, кривому, как сабля у всадника. А сам рядом встал и к животу себе прищёлкнул чем-то барабан, вот какой у пионеров, но чёрный весь и с крестами — церковными как будто. И начал сразу играть на нём, но без палочек — просто пальцами, и при этом быстро очень и сложно. А родители от этого стали скакать вокруг меня и друг в друга тыкать ножами и резать. А офицер что-то стал петь на иностранном языке и глаза у него потрескались.
А я гляжу и не чувствую ничего уже.
И внезапно такой грохот, как будто дверь выбили, и какие-то люди вбежали — в чёрных халатах или вот у монахов какая одежда бывает. Но на головах у них были каски, или скорее — шлемы, как у водолазов. Они прямо на бегу в офицера и родителей из ружей и автоматов стреляли. Те упали сразу, а люди их начали каким-то порошком посыпать, от которого пузыри у них стали появляться на коже и под одеждой, и расти быстро, а потом лопаться с брызгами. И запах стал, как на железной дороге.
А мне вдруг стало отчего-то радостно и легко. Всё смешить начало и глупым казаться. Один человек подошёл ко мне и что-то сказал или спросил — а я не понимал, совсем ничего, хотя слова все его были ясные. Он покачал головой и что-то приказал остальным. Те принесли ярко-жёлтый гроб и меня в него положили, развязав неожиданно быстро. А потом накрыли крышкой и её приколотили. У меня звон от молотков потом несколько дней в ушах стоял, неприятно так. И мне там, в гробу-то, ещё радостнее сделалось, ну вот совсем уж не знаю как, нехорошо даже как-то от веслья. А затем начало гроб трясти так, что меня било о стенки внутри очень сильно. И перевернуло вверх ногами пару раз. Видимо — тащили гроб куда-то. А может и роняли.
Ну а потом я, наверное, снова потерял сознание. Я это потому понял, что вдруг вместо гроба очутился в кровати. И был яркий свет, а на улице радио играло. Тогда репродукторы на столбах ставили.
Это детский дом оказался.
И мне сказали, что теперь я там жить буду. И объяснили, что бабушка моя заболела тяжело, а родители за границу сбежали.
Но директор мне потом — по большому секрету! — сказал, что я сиротой стал круглым. Просил только не говорить никому. И бумаги показывал какие-то, с печатями. Там было написано, что отец мой на рабочем месте скончался — скоропостижно от неизвестной болезни. Мать — она через пару месяцев на станции с моста прыгнула, прямо под электричку. И перед этим ещё снотворных таблеток съела несколько пачек. Про бабушку директор сказал, что не знает ничего толком.
А офицер продолжал говорить, да прямо сквозь зубы, рта не раскрывая: «Ну хочешь — я тебя на танке скатаю? Тут рядом, как на мотоцикле — он зелёный. И к бабушке твоей. Она обрадуется. Она ведь твоя бабушка? А у Витьки — дедушка. Витьку-то не забыл ещё?» И сам папиросу ту жуёт, а она хрустит, как косточка куриная.
Я со стороны будто себя видел тогда — не понял ничего, но от него отшатнулся и побежал, да сразу же налетел на что-то, прямо лбом. С такой силой треснулся, что и не искры из глаз, а попросту сознание потерял.
Очнулся я в сарае, наверное, каком-то. Или в подвале. Там темно было. И пахло чем-то, как на болоте или в погребе.
Я сидел на чём-то, вернее — так вот полулёжа был, как у врача зубного в кресле, и был крепко связан, аж затекло всё и не чувствовалось. В рот у меня железка длинная всунута, и ей зубы зажаты. А на голове — что-то стеклянное, и вокруг не видно почти ничего — потому, что внутри я надышал и запотело.
Потом зашумело тихо и воздух по лицу пошёл — а стекло очистилось, и я увидел перед собой каменный стол, большой, с узорами, и за ним — опять офицера того. Он включил зелёную лампу рядом с собой и начал писать что-то в журнале, долго очень, больше часа, наверное. А потом поглядел на меня, лампу выключил, и сказал: «Вот, Лёня, ты теперь не одинок в себе!».
Кресло, или на чём я там был, загудело и медленно стало поворачиваться. И как я спиной к офицеру стал, то увидел метрах в трёх родителей своих. Только отец был очень худой и старее намного, а мать — слишком толстая и на лице пятна были оранжевые. А рты у них были зашиты блестящей проволокой. Они возле стены стояли и раскачивались из стороны в сторону. И тоже не моргали.
Офицер сказал: «Ты ненаправленный мальчик, Лёня. Тебе за это чужое снится. И в школе ты не стараешься по-красному. Тебя надо зашить. В прямом космосе» Вдруг подскочил ко мне, схватил за руку, у рубахи рукав разорвал, и лезвием от бритвы несколько раз полоснул — вот где рука сгибается. И на раны сразу из чашки плеснул чем-то. Больно стало ужасно, я прежде боли такой не чувствовал ни разу, и не там, где бритвой, а сразу везде! А потом жар в затылке такой, как от кипятка, и всё защекоталось противно. И стало как-то всё равно, только пить сильно захотелось — и почему-то из той кружки именно.
Тем временем офицер к родителям подошёл и дал им по большому ножу, кривому, как сабля у всадника. А сам рядом встал и к животу себе прищёлкнул чем-то барабан, вот какой у пионеров, но чёрный весь и с крестами — церковными как будто. И начал сразу играть на нём, но без палочек — просто пальцами, и при этом быстро очень и сложно. А родители от этого стали скакать вокруг меня и друг в друга тыкать ножами и резать. А офицер что-то стал петь на иностранном языке и глаза у него потрескались.
А я гляжу и не чувствую ничего уже.
И внезапно такой грохот, как будто дверь выбили, и какие-то люди вбежали — в чёрных халатах или вот у монахов какая одежда бывает. Но на головах у них были каски, или скорее — шлемы, как у водолазов. Они прямо на бегу в офицера и родителей из ружей и автоматов стреляли. Те упали сразу, а люди их начали каким-то порошком посыпать, от которого пузыри у них стали появляться на коже и под одеждой, и расти быстро, а потом лопаться с брызгами. И запах стал, как на железной дороге.
А мне вдруг стало отчего-то радостно и легко. Всё смешить начало и глупым казаться. Один человек подошёл ко мне и что-то сказал или спросил — а я не понимал, совсем ничего, хотя слова все его были ясные. Он покачал головой и что-то приказал остальным. Те принесли ярко-жёлтый гроб и меня в него положили, развязав неожиданно быстро. А потом накрыли крышкой и её приколотили. У меня звон от молотков потом несколько дней в ушах стоял, неприятно так. И мне там, в гробу-то, ещё радостнее сделалось, ну вот совсем уж не знаю как, нехорошо даже как-то от веслья. А затем начало гроб трясти так, что меня било о стенки внутри очень сильно. И перевернуло вверх ногами пару раз. Видимо — тащили гроб куда-то. А может и роняли.
Ну а потом я, наверное, снова потерял сознание. Я это потому понял, что вдруг вместо гроба очутился в кровати. И был яркий свет, а на улице радио играло. Тогда репродукторы на столбах ставили.
Это детский дом оказался.
И мне сказали, что теперь я там жить буду. И объяснили, что бабушка моя заболела тяжело, а родители за границу сбежали.
Но директор мне потом — по большому секрету! — сказал, что я сиротой стал круглым. Просил только не говорить никому. И бумаги показывал какие-то, с печатями. Там было написано, что отец мой на рабочем месте скончался — скоропостижно от неизвестной болезни. Мать — она через пару месяцев на станции с моста прыгнула, прямо под электричку. И перед этим ещё снотворных таблеток съела несколько пачек. Про бабушку директор сказал, что не знает ничего толком.
Страница 5 из 6
