Крест

— Чего мне в покое-то не живется? Зачем мне это надо? Зачем? Может и вправду не ходить? Зачем я туда иду?

Странно устроен человек! Ведь знаю же зачем мне надо забраться в эту глухомань, но всё равно для чего-то себя спрашиваю? Для чего? Разве кто без дела за Гнилую просеку пойдет? Там уж лет тридцать, поди, никто не хаживал. До Кривой сосны еще кое-кто из местных ходит за брусникой да за клюквой. Здесь вот тропа есть, а дальше, не знаю, как пробираться буду? Но идти мне все равно надо. Пообещал я отцу, что схожу туда. Пообещал ведь. Никогда я тот декабрьский день не забуду. Те печальные сумерки. Дрожащий голос матери в телефонной трубке.

Отцу совсем плохо, — часто всхлипывая, прошептала она.

— Совсем.

И я побежал, прикрывая ладонью лицо от колючей декабрьской метели, то и дело спотыкаясь о мерзлые комья земли, уже чуть припорошенные припозднившимся снегом. Я упал, разбил руку в кровь, поранил колено, но не заметил этого. Я ничего не замечал. Я не чувствовал боли. Не до этого мне было. Я бежал к умирающему отцу.

Сходи в Кручинино, — просипел еле слышно отец.

— Сходи. Возьми крест. У деда Никиты в погребе он. Под дубом изба его. Там в деревне он один. Зарыли мы его там. В правом углу. Вырой его. Крест. Не будет мне покоя, пока он в земле закопан. Умру, а все равно покоя не будет. Вырой его. Прошу тебя.

Бредит, — вздохнула мать, утирая тыльной стороной ладони слезу.

— С утра всё про этот крест твердит. Прямо напасть какая-то.

Сходи! — вдруг встрепенулся отец, приподнял голову над подушкой и крепко ухватил меня за запястье.

— Сходи! Этим же летом сходи! Христом Богом тебя прошу, сходи!

Схожу, — часто закивал я головой.

— Конечно же, схожу. Да мы с тобой вместе летом туда пойдем. Вот поправишься, и пойдем.

Спасибо, — облегченно вздохнул отец, улыбнулся и умер.

За спиной у меня пронзительно закричала мать, я хотел повернуться к ней, но все тело мое сделалось вдруг по-настоящему ватным, лоб покрылся липким потом, было трудно дышать и, прислонившись к теплой печи, стал медленно оседать на пол. Сколько я так просидел — не помню. Вокруг меня суетились соседи, дальние родственники, но никто из них не решался меня потревожить. А потом завертелась страшная круговерть похорон. Это были три самых ужасных дня моей жизни. Однако всё проходит. Прошли и эти три дня, девять дней прошли, и сорок. Всё прошло. Всё стало забываться. И я, честно говоря, чуть было не забыл о своем обещании отцу. Вернее, не забыл, а смалодушничал чуть-чуть, решив отложить поход в Кручинино на следующее лето, а в этот отпуск захотелось скатать к морю. Да только вот отец напомнил о себе. Во сне он ко мне пришел. Шагал он там по цветущей земляничной поляне и тянул ко мне худые руки. И были руки те отчего-то желтые, густо покрытые серо-зелеными пятнами, будто заплесневевший сыр, с мелко подрагивающими лиловыми венами. Страшные были у отца руки. И ужас от вида его рук на веселом фоне цветущей земляники, мигом заставил мое сердце биться испуганным воробьем, трепещущим в лапах хитрой кошки. И я видел почему-то, как мечется и дрожит моё сердце. Ясно видел. Откуда-то издалека видел, сверху, но я точно знал, что это моё сердце. Именно моё! Жутко билось оно. Мне хотелось бежать с той поляны, но тяжелые ноги, опутанные ползучей травой пронзительно изумрудного цвета, не смогли сделать ни шагу.

Что же ты? — поглаживая меня дрожащей рукой по щеке, ласково шептал отец.

— Что же ты обещания своего исполнить не хочешь? Что же ты?

И выпросив через два дня на заводе отпуск, я поехал.

Двоюродная сестра моей бабушки тетя Луша никак не хотела признать меня и не признавала до тех, пока я самым подробнейшим образом не поведал ей свою родословную. И лишь только после того, когда я без ошибки назвал отчество моей прабабушки и матери тети Луши, лед недоверия к моей усталой персоне был растоплен окончательно.

Да неужто это ты, Серенька? — пропуская меня за порог, суетливо захлопотала около меня старушка.

— Вот уж кого не ждала, так не ждала. А как там твои-то? Как мать? Как отец?

Умер он, — виновато понурив голову, сообщил я родственнице печальную весть.

— Зимой умер. Ты уж прости меня тетя Луша, что не сообщил я тебе.

Умер, — присела на лавку возле окна старушка.

— Так он же молодой еще. Ему и шестидесяти, поди, не было?

Было, — протяжно вздохнул я, выкладывая на стол городские гостинцы.

— Шестьдесят два прошлой весной исполнилось.

Да разве это годы? — махнула рукой тетя Луша и принялась хлопотать возле стола, таская из тесной кухоньки деревенские разносолы.

— Молодой ведь еще Мишанька был. А так оно и бывает: молодежь мрет, а мы старики живем и живем. Всё небо коптим. Вот горе-то какое, вот горе. Вот ведь как получается-то всё. Ой, батюшки. Ой — ой — ой.