Крест

За столом возле кипящего самовара разговор опять зашел об отце.

При тебе отец-то уходил? — поинтересовалась тетя Луша, наливая себе в блюдце горячий чай.

При мне, — тихонько кивнул я головой.

— Можно сказать, у меня на руках он и умер.

На руках, — торопливо перекрестилась старушка в сторону красного угла.

— А не наказал он тебе ничего?

Наказал.

Чего?

Велел в Кручинино сходить и откопать там, в погребе деда Никиты какой-то крест. Я, собственно говоря, за этим сюда и приехал. Схожу завтра, потом денек у тебя еще погощу и домой. Дел там у меня полно.

Да ты что? — испуганно заморгала моя пожилая родственница.

— Да как же в Кручинино? Не ходи туда! Это же проклятое место! Не ходи! Там ведь такое творится, что не приведи Господи про такое узнать, а не то, что увидеть! Ой, не ходи!

Да я бы и рад не пойти, — тяжело вздохнул я и налил полный стакан ярко красного вина себе и четверть граненой стопки тете Луше, — только не имею теперь никакого права туда не ходить. Обещался я отцу. Потом во сне он ко мне приходил. Видно уж очень ему хотелось, чтобы я крест тот откопал. А ты тетя Луш не знаешь, что это на крест такой в дедовом погребе закопан?

Нет, не знаю, — пожала плечами старушка, утирая сухой ладошкой алые капли с губ.

— Только вот кажется мне, что натворил давным-давно Мишанька со своими дружками чего-то нехорошее. Один он ведь в постели-то умер, а остальные со света этого ушли, хуже уж некуда. Одного лесиной придавило, так что кишки у него во все стороны разлетелись. Другой живьем у себя в избе сгорел. Третий с крыши животом на борону упал. А зубья у бороны длинные были, так его в шести местах насквозь и проткнуло. И у других не лучше смертушка была. Ведь никого из кручининских погодков отца твоего в живых не осталось. Никого. Всех бог прибрал. А ведь много тогда ребятишек в Кручинине было. Ой, много, а теперь вот никого на свете белом не осталось. Отец твой последним был, да еще Митя Косой подольше других пожил. Он приходил ко мне позатем летом. Про Мишу справиться заходил. Пьяненький уже пришел, да и бутылку с собой принес. Вот здесь сидел, пил и горевал всё. Седой, как лунь, худющий, руки дрожат. Смотреть тошно. Тоже всё в Кручинино пойти собирался. «Пойду, — говорит, — упаду к нему в ноги и может, выпрошу прощения. Может, оставит он меня в покое. Даст напоследок пожить по-человечески». И тоже всё про какой-то крест поминал. Уж как я его не пытала, у кого он прощения просить собирается, а он никак ответить не захотел. Никак.

А потом чего с ним было?

Не соврал Мишка. Ушел в Кручинино. Ушел и пропал. Через две недели у Кривой сосны нашли его. С распоротым животом да ржавой лопатой в голове, а все внутренности у него какой-то зверь выглодал. Жуть. Я-то сама не видела, мне Ефимыч, участковый наш всё в подробности рассказал. Не ходил бы ты Сереженька в Кручинино.

Да как же я не пойду? Обещался ведь.

Вот и плохо, что пообещался ты отцу на одре смертном. Плохо. Теперь грех от обещания того отказаться. Ты может тогда, возьмешь с собой кого?

А кого?

И то верно. Одни старики дряхлые у нас в деревне остались. А вот раньше бывало, как сойдутся все на праздник престольный, так и по улице пройти тесно было. Ведь со всех деревень к нам на Петров день собирались. И ваши кручининские непременно были. Непременно.

Утром тетя Луша подробно рассказала, как мне до Кручинино дойти.

Вот по этой тропке до Кривой сосны дойдешь, — показала она тропу, провожая меня до заросшей молодым березняком околицы деревни.

— Дальше на болоте гать должна быть, кручининские мужики её клали. Не пожалели они тогда бревен. В два обхвата выбирали. Старались. Не знали ведь они сердешные, что так оно всё получится. Потом через кусты к Гнилой просеке пройдешь, а вот уж дальше как, я не знаю. Ведь после похорон деда твоего в шестьдесят пятом году, я в Кручинино больше и не ходила. Да и никто туда больше не ходил, тогда ведь как раз дорогу окружную в районный центр построили, и по лесной-то дороге вообще ни к чему путешествовать стало. Кому же хотелось при хорошей дороге по болотам вязнуть? А потом там еще страсти эти начались. И ушли ведь тогда все из Кручинина. Помучались в страхе и ушли. Вот ведь беда-то какая.

Гать и вправду оказалась достаточно крепкой, только очень уж скользкой. По ней я, хотя и не скоро, но добрался до густого серого кустарника на другой стороне болота. Весь кустарник был опутан лохматой паутиной, которая, сдаваясь моему стремительному нашествию на кусты, нагло лезла в рот, мешала дышать, и призывала на помощь множество рассерженных, но благоразумных пауков. Только один наглец из паучьего племени (в семье всегда не без урода) бросился в атаку на мой нос, остальные же провожали мой прорыв сквозь плохо проходимые кусты, сердито покачиваясь на обрывках своих порванных сетей.