Вопль

Со мной был только запуганный Антон и проклятый вопль.

Причем, учитывая надрыв в отношениях с Антоном — больше вопль.

Этот вопль… Может быть, мы зря связывали его с мертвой женщиной — причина могла быть не такой явной. Антон говорил, что некая часть моего сознания испытывая страх — могла вызывать колебания в пространстве — которые, собственно, и производили этот вопль.

Я думал, что вопль — это зверь невидимка. Трусливая тварь, с гипертрофированными человеческими страхами, каким-то непостижимым образом спаявшаяся с моей душой — потому-то она и орала, когда во мне являлась хоть маленькая толика испуга.

Противоестественный вопль не становился обыденным, хотя мне пришлось к нему привыкнуть.

Но сосуществование с ним было разрывающе-мучительным, как яд во мне накапливались бешенство и страх. Я боялся, и я знал, что однажды это закончится сумасшествием!

В тот день, когда я сошел с ума… Он кажется особенным и значительным, словно спятил последний человек на земле. Хотя, наверное, в сумасшедшем мире помешательство даже самого последнего человека — это логическое следствие.

Я зашел в гости к Антону, и с ходу вручил ему подарок, против которого он не мог устоять — механические часы Blancpain.

Он поблагодарил меня и сразу напялил их на руку, заменив старые, что значило — подарок ему понравился.

Я предложил посмотреть кое-что интересное, это должно было пролить свет на мистическую загадку тревожившего нас вопля.

Мы сели в микроавтобус и поехали в порт по разбитым, захламленным улицам. Несколько раз мне приходилось выбираться из машины, чтобы убирать с дороги поваленные деревья, но довольно скоро экстремальная поездка закончилась. Мы прибыли на место. В порт.

Антон соскочил на землю и замер. Я приглушил машину и подошел к нему. Нашему взору предстала великая китайская стена грузовых контейнеров, над которой хаотично сновали белые чайки.

— И где в этом лабиринте мы найдем отгадку? — спросил меня он.

Я не ответил. Все силы я вложил в удар по его затылку. Когда-то, много лет назад, я подобное проделывал на тренировках, а в последние дни отрабатывал этот удар на ребре бронированной двери.

Удар был утяжелен куском свинца в моем кулаке. Антон потерял сознание и рухнул на землю. Кряхтя, я поднял его обмякшее тело на крышу микроавтобуса и распял, зафиксировав веревками.

Он стал моим пленником.

Все шло по моему безумному плану. Я подогнал машину к мятому борту сухогруза нашедшего последнее пристанище у мертвого причала. Антон, очнувшись, задергал конечностями, пытаясь освободится от пут. Он прикладывал свои силы то к правой руке, то к правой ноге — извиваясь при этом, как червяк. А я стоял на палубе сухогруза и смотрел на него.

Потом я отпустил тормоз лебедки. Огромный якорь, звеня цепью, полетел вниз. Я сомневался в точности его приземления, но удача в этом мероприятии не изменяла мне.

Не трудно представить состояние человека, который видит летящий на него с высоты огромный стальной якорь. Труднее вообразить его боль.

Я рассчитал верно. Якорь упал сначала на его ноги, и он успел заорать. Потом стальная болванка опрокинулось набок, припечатав распятого Антона, и проломила железную скорлупу крыши.

Я ждал женский вопль. По моим расчетам он должен был встретиться с предсмертным воплем Антона, после чего их встречные колебания, имевшие одинаковую природу в недоступном, непостижимом измерении должны были погасить друг друга и исчезнуть из этой проклятой реальности.

У меня закружилась голова, и чтобы не упасть, я сел на сырые доски палубы.

Машину смяло в лепешку. Бесформенная кровавая масса, еще недавно бывшая телом моего единственного друга, оказалась внутри салона. И только одна рука, как ненужная часть разобранной пластмассовой куклы, осталась снаружи, привязанная к дверце водителя.

Подаренные мной часы еще шли. Я отстегнул кожаный ремешок с запястья окровавленного обрубка, и бросил часы в карман. Была половина пятого. В тот же миг из сплющенного салона раздался душераздирающий крик.

И больше я за временем не следил.

Я не мог поверить, что он еще жив. После такого удара… Ему должно было смять легкие. Расквасить, расплющить!

А он стонал и не умирал.

Даже не стонал — кричал!

Я отпрянул от машины и побежал. Приехав сюда я знал, что обратно буду возвращаться пешком, но я надеялся, что это будет приятное возвращение домой. Теперь же я бежал, бежал как одержимый.

Напрасно я думал, что эта история, начавшаяся в дождливый ноябрьский день, закончится сегодня, и я смогу о ней забыть. То была лишь прелюдия. К этому вечеру.

Я бегу по пустынным улицам моего города. Вопль Антона, прозвучавший на верфи, преследует меня. Он должен был смешаться с тем преследовавшим меня воплем, и он смешался — я слышал женский вопль: безумно-громкий, но приглушенный более сильным мужским.