Другая

В палату вошел пожилой доктор в белом халате и с очками в золотой оправе. Сел на кровать рядом с девушкой, ласково похлопал ее по безжизненному плечу. Та не отреагировала, лишь печально потемнели радужки в ее глазах. Серебряных, как слегка припорошенные снегом небеса вечером.

Анна, — тихо позвал ее врач, надевая на свободную от капельницы руку тонометр, — как ты себя чувствуешь?

Хорошо, — привычно соврала она, даже не глядя в его сторону, — а вы?

Доктор смутился, но не растерялся и снова спросил:

У меня все тоже хорошо, давай вместе с тобою мы сейчас примем лекарство?

Боже, как они все безнадежно глупы и наивны! Считают ее маленьким ребенком, не понимающим, что происходит. А она видит все намного лучше, чем они. И понимает — больше. А что они могут? Только глупости болтать. Для этого, видимо, рты людям и придуманы.

Анна — Элиза послушно приняла лекарства — горькие таблетки и несколько капель — и легла на подушки. Усталость накатила сама собой. Захотелось увидеть во сне свою семью, знакомых, любимые вещи и книги.

Но больные не видят снов.

«Давай вставай и не плачь больше, ладно?».

Хотелось сказать, что она никогда не плачет, но слезы горючим комком застряли в горле.

«Лисичка, все будет хорошо, вот увидишь, — Анис поднял ее и усадил себе на колени. Девочка перестала сопротивляться и в кого попало бросаться молниями, а это уже хорошо, — хочешь, я наколдую тебе котенка?».

Малышка вытерла глаза рукавом рубашки и сердито посмотрела на мага. Тот сделал несколько пассов руками (скорее для пущего эффекта волшебства), и из травы вынырнула пушистая мордашка котенка.

«Хочешь поиграть с ним? — парень убрал за ухо упавшую на лицо невообразимо рыжую прядь длинных волос и весело щелкнул ребенка по носу.»

— Давай назовем его Пушк… «Он будет Арикессом!» — упрямо сказала ему Лаза тоном, не терпящим возражений.

«Арикессом — так Арикессом, — послушно кивнул Анис, — уже не плачешь?».

«Нет».

«И не будешь?».

«Нет!».

«А со мной жить будешь?».

Ему ужасно не хотелось отдавать девочку в приют. Ну что с ней там будет? Всю жизнь ей будут мерещиться волки, убившие ее семью.

Девчонка подумала и коротко кивнула.

«А ты меня обижать не будешь?» — подозрительно сощурила она небесно — голубые глазки. Маг улыбнулся. Это же надо! Вроде уже не маленькая, скоро невеститься будет, а его слушается, как брата. Надо будет научить ее не доверять незнакомым людям.

«Анис!» — требовательно протянула она.

Стала во весь свой немаленький рост и снизу вверх посмотрела на мага. Бледный, с огненно рыжими длинными волосами, тонкими губами и какой-то слишком худой. Странный. Красивый.

«Научишь меня магии?».

«Научу, Лисенок»….

… Лаза выдернула из подошвы сапога колючку и последний раз посмотрела на оставленный далеко позади город. Уходить не хотелось. Но ради Аниса — хоть на край света.

«Учитель, а вы уверены, что нигде поближе нет этой хрустальной травы?».

«Я уверен, что нигде поблизости нет ни одного нормального человека, согласившегося бы стать твоим учителем!».

«Подумаешь!».

Он, конечно, уже понял, что дерзкая девчонка притворилась плачущей и несчастной. И не раскаивалась она даже в глубине души! Вот не найдет нужной для обратного заклятия травы -нос ей откусит, честное слово!

Хорошо, что от всех заклинаний сейчас есть антизаклинания. Наверное, специально для Лазы.

Последний раз она видела их еще до обнаружения болезни. А потом — карантин, пустые палаты и бесчисленное множество докторов.

И пустоты.

Она отчетливо ее видела, в каждом нелепом движении врачей, в пляске теней на холодном полу, в неправдоподобно — страстном поцелуе солнечных зайцев на окне. Ничто не могло ей помочь. А жить так хотелось… Ей ведь было всего девятнадцать лет.

Анна — Элиза была всего лишь девочкой, лишенной права на счастье. Она ничем не отличалась от своих сверстниц, также жила мечтами и верила в любовь с первого взгляда.

Только мечты у нее теперь и остались.

А еще — невероятно красивые золотые волосы, словно шелковый ветер на пшеничном поле. Или в ковылях.

Блажен человек, Который переносит искушение, Потому что быв испытан Он получит венец жизни.

Ей только что вкололи антибиотик. Болючий — жуть, будто в вены влили раскаленное серебро. Какой прок в лекарствах, если от них столько боли? Не может же боль побеждать непобедимую болезнь?

А может, это снотворное? Она уже несколько ночей не спала. Дышать было тяжело. Анне казалось, что если она заснет, то задохнется. Или захлебнется собственной кровью.

А еще она больше всего на свете, с самого раннего детства, боялась, что ночью за ней придут волки и съедят. Глупо, конечно. Особенно в ее возрасте.