Сорокалетняя завотделом областного Министерства развития Татьяна Адамовна Хлебальникова делала доклад на утреннем совещании. К докладу готовилась тщательно, двадцать минут простояла перед зеркалом, собирая воедино частички образа сильной чиновницы, знающей своё дело. Волевой подбородок, крашенные в чёрную смоль волосы, строгий, но изящный деловой костюм. Карие глаза — взгляд умный, проницательный и слегка печальный. Последнее давалось с трудом, десять минут ушло, чтобы подобрать верный прищур и изгиб брови.
Добавить в моё избранное
17 мин, 12 сек 6887
Бугровка состояла в основном из пустующих трёхэтажных построек бывшего совхоза «Красные теплицы» и почерневших частных домишек, сколоченных из некондиционных досок и фанеры ещё в Советском союзе. Сегодня Хлебальникова собиралась встретиться с жительницей избушки, что находилась прямо посреди запланированного котлована.
Татьяна Адамовна заглянула в блокнот. На всякий случай, она ещё в министерстве переписала вручную адрес, заботливо отосланный личной секретаршей замминистра ей на е-мейл. Судя по рыжей табличке «Комсомольс*, ##», упрямая старушка жила в облупившейся зеленоватой развалюхе. Номер дома был полностью уничтожен ржавчиной, но Хлебальникова ни на секунду не усомнилась, что именно в таких домах и живут люди вне её круга общения. Как-то выживают и ничего, говорила она себе, соображая, где тут у бабки огород?
Татьяна Адамовна оставила внедорожник у калитки и направилась к входу, брезгливо обходя глубокие лужи. Середина апреля, природа радостно набухала в ожидании чего-то хорошего. Да всё и было б уже хорошо, если б не Бугровка вокруг.
Ржавая калитка отворилась с противным скрежетом. На пальцах остались коричневатые следы. Настроение стремительно портилось.
— Хозяйка! Есть кто живой? — позвала Татьяна Адамовна. От дома тянуло заплесневелой сыростью, заходить внутрь совсем не хотелось.
Никто не отвечал.
Может, за хлебом пошла, подумала Хлебальникова, а может вредная секретарша приревновала к Личеву и надиктовала не тот адрес. Хотя вряд ли, побоится.
Татьяна Адамовна сделала пару осторожных шагов к посеревшему от влаги крыльцу. Как её там? Заглянула в блокнот.
— Василиса Андреевна? К вам из министерства. Я с сыном вашим созванивалась. Вы дома?
А вдруг с бабкой чего? Лежит на полу, руку к двери тянет, а пошевелиться или на помощь позвать не в состоянии? У Хлебальниковой неприятно засосало под ложечкой. Вонь вонью, а бабку надо спасать.
Обругав комсомольское воспитание, Татьяна Адамовна решительно двинулась к дому, каблуки раскрошили трухлявое дерево у порога, а дверная ручка чуть не отвалилась, стоило потянуть её на себя. Из распахнувшейся двери дохнуло таким тленом, что пенициллин бы взмолился о помощи.
— Василиса Ан…, — в этот миг доска под ногами Хлебальниковой с противным скрипом просела, и в следующую секунду сорокалетняя завотделом областного Министерства развития рухнула в зияющую бездну.
Первое, что почувствовала, острая боль в лодыжке. Даже вскрикнула. Ничего себе — приехала! Лишь бы не перелом.
В лицо пахнуло гнильём, под пальцами чавкнуло что-то склизкое и прохладное, в темноте не разобрать, что именно.
Во время падения Хлебальникову развернуло, и теперь она лежала под крутым углом головой вниз, что было ужасно неудобно.
Так, спокойно. Доски отсырели, вот и провалилась. Никто не видел. Ничего такого страшного. Сейчас встану, отряхнусь, выберусь из этой гнилушки и поеду домой. А там ванна, тёплый какао. Переоденусь, всё будет хорошо.
Татьяна Адамовна оттолкнулась локтями, попыталась присесть и тут же сжала зубы, прикусив губу. Боль пронзила голень.
Твою дивизию! Неужели всё-таки перелом? Придётся звонить, звать на помощь. Хотя — тоже ерунда. Врачу «Скорой» дам на лапу, чтоб помалкивал. И даже лучше, что так. Снесём проклятые постройки, как угрожающие безопасности. Дети бегают и всё такое.
Хлебальникова пошарила руками в поисках сумочки. Ничего в темноте не видно. И подсветить нечем — сотовый в сумке. Вспомнила про зажигалку. Курить бросила давно, а зажигалка в кармане пальто осталась. Экая удача.
Татьяна Адамовна щёлкнула колесиком, одновременно вытягивая шею, и в краткой вспышке с ужасом разглядела окровавленную ногу, засыпанную трухой и чем-то белым, может, даже асбестом. Нога чуть выше лодыжки безнадёжно попала в ловушку между остатками деревянной ступеньки и здоровым куском ржавой арматурной сетки, торчащей из бетонного фундамента.
Чиновница тихонечко заскулила.
Кровь стучала в висках, тяжело, гулко. В полузабытьи Татьяна Адамовна вспомнила отца. Тот был председателем передового колхоза имени Октября. Очень гордился своей породой. Перед всяким приезжим рвался доказать силу. То бросался, немолодой уже, тягать штангу в спортзале наравне с физкультурниками — рубашка выскакивала из штанов, лицо наливалось кровью, как бычий глаз, то на спор нырял в ледяную прорубь. И всем рассказывал, что по ночам, пока он спит, жена бреет ему волосы на груди и стрижёт ногти — самому-то недосуг, дела государственные, заботы. А если не сбрить, не остричь, волосы сквозь рубашку прорастут, а ногти — один раз было дело — пробьют сандалии насквозь. Во какая сильная порода!
К счастью, Татьяна Адамовна породой пошла в мать, скромную учётчицу колхоза имени Октября, спортсменку-пловчиху (кандидат в мастера! не хухры) и главную сельскую красавицу.
Татьяна Адамовна заглянула в блокнот. На всякий случай, она ещё в министерстве переписала вручную адрес, заботливо отосланный личной секретаршей замминистра ей на е-мейл. Судя по рыжей табличке «Комсомольс*, ##», упрямая старушка жила в облупившейся зеленоватой развалюхе. Номер дома был полностью уничтожен ржавчиной, но Хлебальникова ни на секунду не усомнилась, что именно в таких домах и живут люди вне её круга общения. Как-то выживают и ничего, говорила она себе, соображая, где тут у бабки огород?
Татьяна Адамовна оставила внедорожник у калитки и направилась к входу, брезгливо обходя глубокие лужи. Середина апреля, природа радостно набухала в ожидании чего-то хорошего. Да всё и было б уже хорошо, если б не Бугровка вокруг.
Ржавая калитка отворилась с противным скрежетом. На пальцах остались коричневатые следы. Настроение стремительно портилось.
— Хозяйка! Есть кто живой? — позвала Татьяна Адамовна. От дома тянуло заплесневелой сыростью, заходить внутрь совсем не хотелось.
Никто не отвечал.
Может, за хлебом пошла, подумала Хлебальникова, а может вредная секретарша приревновала к Личеву и надиктовала не тот адрес. Хотя вряд ли, побоится.
Татьяна Адамовна сделала пару осторожных шагов к посеревшему от влаги крыльцу. Как её там? Заглянула в блокнот.
— Василиса Андреевна? К вам из министерства. Я с сыном вашим созванивалась. Вы дома?
А вдруг с бабкой чего? Лежит на полу, руку к двери тянет, а пошевелиться или на помощь позвать не в состоянии? У Хлебальниковой неприятно засосало под ложечкой. Вонь вонью, а бабку надо спасать.
Обругав комсомольское воспитание, Татьяна Адамовна решительно двинулась к дому, каблуки раскрошили трухлявое дерево у порога, а дверная ручка чуть не отвалилась, стоило потянуть её на себя. Из распахнувшейся двери дохнуло таким тленом, что пенициллин бы взмолился о помощи.
— Василиса Ан…, — в этот миг доска под ногами Хлебальниковой с противным скрипом просела, и в следующую секунду сорокалетняя завотделом областного Министерства развития рухнула в зияющую бездну.
Первое, что почувствовала, острая боль в лодыжке. Даже вскрикнула. Ничего себе — приехала! Лишь бы не перелом.
В лицо пахнуло гнильём, под пальцами чавкнуло что-то склизкое и прохладное, в темноте не разобрать, что именно.
Во время падения Хлебальникову развернуло, и теперь она лежала под крутым углом головой вниз, что было ужасно неудобно.
Так, спокойно. Доски отсырели, вот и провалилась. Никто не видел. Ничего такого страшного. Сейчас встану, отряхнусь, выберусь из этой гнилушки и поеду домой. А там ванна, тёплый какао. Переоденусь, всё будет хорошо.
Татьяна Адамовна оттолкнулась локтями, попыталась присесть и тут же сжала зубы, прикусив губу. Боль пронзила голень.
Твою дивизию! Неужели всё-таки перелом? Придётся звонить, звать на помощь. Хотя — тоже ерунда. Врачу «Скорой» дам на лапу, чтоб помалкивал. И даже лучше, что так. Снесём проклятые постройки, как угрожающие безопасности. Дети бегают и всё такое.
Хлебальникова пошарила руками в поисках сумочки. Ничего в темноте не видно. И подсветить нечем — сотовый в сумке. Вспомнила про зажигалку. Курить бросила давно, а зажигалка в кармане пальто осталась. Экая удача.
Татьяна Адамовна щёлкнула колесиком, одновременно вытягивая шею, и в краткой вспышке с ужасом разглядела окровавленную ногу, засыпанную трухой и чем-то белым, может, даже асбестом. Нога чуть выше лодыжки безнадёжно попала в ловушку между остатками деревянной ступеньки и здоровым куском ржавой арматурной сетки, торчащей из бетонного фундамента.
Чиновница тихонечко заскулила.
Кровь стучала в висках, тяжело, гулко. В полузабытьи Татьяна Адамовна вспомнила отца. Тот был председателем передового колхоза имени Октября. Очень гордился своей породой. Перед всяким приезжим рвался доказать силу. То бросался, немолодой уже, тягать штангу в спортзале наравне с физкультурниками — рубашка выскакивала из штанов, лицо наливалось кровью, как бычий глаз, то на спор нырял в ледяную прорубь. И всем рассказывал, что по ночам, пока он спит, жена бреет ему волосы на груди и стрижёт ногти — самому-то недосуг, дела государственные, заботы. А если не сбрить, не остричь, волосы сквозь рубашку прорастут, а ногти — один раз было дело — пробьют сандалии насквозь. Во какая сильная порода!
К счастью, Татьяна Адамовна породой пошла в мать, скромную учётчицу колхоза имени Октября, спортсменку-пловчиху (кандидат в мастера! не хухры) и главную сельскую красавицу.
Страница 2 из 6
