В мраке творческого подсознания, пробудившись от глубокой спячки, зашевелился изголодавшийся монстр. Выбрался из колыбели сновидений, потянул вооруженные стальными когтями лапы к сердцу мироздания и вырвал его легким движением. Слизал артериальную кровь, хлынувшую фонтаном, и, зажав в пальцах ещё бьющийся сгусток мышц, уполз додумывать зарождающийся эмбрионом сюжет…
Добавить в моё избранное
16 мин, 45 сек 5840
Вожак со свиным рылом не замечал происходящего вокруг, воздавая хвалу Повелителю, тому, который стоял над ним и над такими, как он. Варан, питомец свинорылого, поднялся на задние лапы, чтобы вонзить своё естество в Марию. Хряк-переросток, готовившийся посредством своего любимца совершить долгожданный акт и получить безмерную власть, расплылся в мерзкой ухмылке и зашёл в свинячьем визге, заменявшем ему хохот.
Изрыгая проклятия, Меч пронзил варана насквозь, и тот с утробным воем завалился на своего властелина, в ужасе распахнувшего мелкие зенки. Свинорылый не успел отпрыгнуть в сторону — хруст позвонков, а через пару секунд уже всё кончено. Но прежде — безумно острые когти варана и сумасшедшая боль в распоротой груди. Истекая кровью, покрытый ранами, Герой лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел на Марию… Слуги всех видов, форм и размеров, слуги, пришедшие извне и родом отсюда, те самые чудовища из бездны, о которых рассказывали древние, — лишившись отдающего команды, они бросились друг на друга с намерением убить или перегрызли сами себя, или забились в предсмертных судорогах.
Стены осквернённого здания надежды и веры осыпались бесполезными обломками камней, превратившихся в тёмные груды, и смертельно раненный, почти до основания разрушенный Храм ждал мига, чтобы уйти из бытия в темноту всеприближающегося забвения.
Обнажённая девушка на кресте завороженно наблюдала за тем, как Герой, с трудом приподнявшись, что-то шепчет своему чудесному Мечу. Ей даже показалось, что Меч вздрогнул, услышав обращённые к нему слова. Время судорожно вздохнуло, впуская в свои лёгкие отупевшие от безделья секунды, и понеслось вскачь, навёрстывая упущенное. А Меч, будто подстёгнутый внезапной скачкой, вдруг сорвался с места, пущенный рукой хозяина, тут же бессильно повалившегося обратно, и вонзился оскаленной кромкой в основание креста. И музыкой избавления прозвучала одной-единственной нотой в наступившей после битвы тишине — это был хруст дерева. Мария вскрикнула, когда крест тяжело накренился и медленно завалился на холодный склизкий пол. Рука лежащего рядом Героя пыталась распутать узлы верёвки, не справилась, нырнула куда-то и появилась вновь — с кинжалом. Лезвие разрезало волокна, освободив Марию. Кровь толчками выплёскивалась из ран Героя, из последних сил билось его сердце.
Девушка, пошатываясь, поднималась с пола, ноги разъезжались в разноцветных лужах. Казалось, чудовищный художник уронил палитру, смешал краски гигантской кистью, запятнав разводами лаковый пол. От Храма остался лишь остов, превращённый битвой в развалины греческого театра, окружённый разрушенными стенами. Только левый контрфорс устоял. Словно вогнанный в чрево эбенового неба палец, он то ли угрожал небесам, то ли издевался над ними. Клубы мрака над Храмом стали ещё гуще, облака, похожие на комки грязной ваты, истончались и расслаивались, ветер полоскал их обрывки, разгонял упрямых кучерявых баранов, спеша явить миру ядовитую зелёную жабу Луны.
Мария испуганно осматривалась. Взгляд ещё плыл, в ушах шумело, поэтому она не сразу разглядела поверженного гиганта в сияющих доспехах и не сразу расслышала его булькающий шёпот. Алая кровь пузырями выступала из-под нагрудных лат, смятых и вогнутых, будто тараном. С каждым выдохом расцветали всё новые миниатюрные бутоны — на чётко очерченных, побелевших губах героя. Мария протянула к нему руки, тоскливо застонала и снова оглянулась вокруг. В тоске пошла прочь, разглядывая мертвые тела, их перемешавшиеся части, отрубленные и оторванные головы, ещё шевелящиеся члены и отростки, откусанные тентакли, вырванные глаза и раздавленные мозги. Кровь и внутренности уже остыли, холодя босые ноги, тогда как на кресте жар сжигал её изнутри, напрягал мышцы, растягивал кожу, болью отзывался в животе… Она остановилась в дверях — Хаос царил за ними. Погибший мир сворачивался в кокон от ужаса, Уроборосом поглощая самое себя. Там выло и хрипело, там били молнии в жалкие останки того, что гордо называлось когда-то человеческой цивилизацией. Там толпами ходили грехи, собирая обильную жатву со своих хозяев. Вдали, покачиваясь и звеня колокольчиком, брела Чума, запрокинув прекрасное бледное лицо к зелёным лучам ночного светила, и бубоны у неё под мышками раскрывались гнойными цветами. И Старуха была тут: стояла, не шелохнувшись, на Красной площади, закинув чёрный куколь на плечи, поджав морщинистые губы, сощурив глаза. Последний отчёт уже закончился, и Третий Рим стал пристанищем неминуемой гибели, её провозвестником. Время было больше не властно над этой столицей: оно рассыпалось прахом, уподобляясь Любви, Надежде, Вере и прочей бесполезной метафизике. Затерянная в космосе планета кружилась вокруг оси и Солнца, безропотно ожидая своей кончины, — оставалось лишь ждать. Ждать, когда убиенный мир легко и бессильно позволит забрать свою ещё трепещущую в синусоидальных волнах жизни душу, так же, как он отдал на растерзание собственное урбанистическое тело… Но островок тишины у Марии за спиной манил обратно.
Изрыгая проклятия, Меч пронзил варана насквозь, и тот с утробным воем завалился на своего властелина, в ужасе распахнувшего мелкие зенки. Свинорылый не успел отпрыгнуть в сторону — хруст позвонков, а через пару секунд уже всё кончено. Но прежде — безумно острые когти варана и сумасшедшая боль в распоротой груди. Истекая кровью, покрытый ранами, Герой лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел на Марию… Слуги всех видов, форм и размеров, слуги, пришедшие извне и родом отсюда, те самые чудовища из бездны, о которых рассказывали древние, — лишившись отдающего команды, они бросились друг на друга с намерением убить или перегрызли сами себя, или забились в предсмертных судорогах.
Стены осквернённого здания надежды и веры осыпались бесполезными обломками камней, превратившихся в тёмные груды, и смертельно раненный, почти до основания разрушенный Храм ждал мига, чтобы уйти из бытия в темноту всеприближающегося забвения.
Обнажённая девушка на кресте завороженно наблюдала за тем, как Герой, с трудом приподнявшись, что-то шепчет своему чудесному Мечу. Ей даже показалось, что Меч вздрогнул, услышав обращённые к нему слова. Время судорожно вздохнуло, впуская в свои лёгкие отупевшие от безделья секунды, и понеслось вскачь, навёрстывая упущенное. А Меч, будто подстёгнутый внезапной скачкой, вдруг сорвался с места, пущенный рукой хозяина, тут же бессильно повалившегося обратно, и вонзился оскаленной кромкой в основание креста. И музыкой избавления прозвучала одной-единственной нотой в наступившей после битвы тишине — это был хруст дерева. Мария вскрикнула, когда крест тяжело накренился и медленно завалился на холодный склизкий пол. Рука лежащего рядом Героя пыталась распутать узлы верёвки, не справилась, нырнула куда-то и появилась вновь — с кинжалом. Лезвие разрезало волокна, освободив Марию. Кровь толчками выплёскивалась из ран Героя, из последних сил билось его сердце.
Девушка, пошатываясь, поднималась с пола, ноги разъезжались в разноцветных лужах. Казалось, чудовищный художник уронил палитру, смешал краски гигантской кистью, запятнав разводами лаковый пол. От Храма остался лишь остов, превращённый битвой в развалины греческого театра, окружённый разрушенными стенами. Только левый контрфорс устоял. Словно вогнанный в чрево эбенового неба палец, он то ли угрожал небесам, то ли издевался над ними. Клубы мрака над Храмом стали ещё гуще, облака, похожие на комки грязной ваты, истончались и расслаивались, ветер полоскал их обрывки, разгонял упрямых кучерявых баранов, спеша явить миру ядовитую зелёную жабу Луны.
Мария испуганно осматривалась. Взгляд ещё плыл, в ушах шумело, поэтому она не сразу разглядела поверженного гиганта в сияющих доспехах и не сразу расслышала его булькающий шёпот. Алая кровь пузырями выступала из-под нагрудных лат, смятых и вогнутых, будто тараном. С каждым выдохом расцветали всё новые миниатюрные бутоны — на чётко очерченных, побелевших губах героя. Мария протянула к нему руки, тоскливо застонала и снова оглянулась вокруг. В тоске пошла прочь, разглядывая мертвые тела, их перемешавшиеся части, отрубленные и оторванные головы, ещё шевелящиеся члены и отростки, откусанные тентакли, вырванные глаза и раздавленные мозги. Кровь и внутренности уже остыли, холодя босые ноги, тогда как на кресте жар сжигал её изнутри, напрягал мышцы, растягивал кожу, болью отзывался в животе… Она остановилась в дверях — Хаос царил за ними. Погибший мир сворачивался в кокон от ужаса, Уроборосом поглощая самое себя. Там выло и хрипело, там били молнии в жалкие останки того, что гордо называлось когда-то человеческой цивилизацией. Там толпами ходили грехи, собирая обильную жатву со своих хозяев. Вдали, покачиваясь и звеня колокольчиком, брела Чума, запрокинув прекрасное бледное лицо к зелёным лучам ночного светила, и бубоны у неё под мышками раскрывались гнойными цветами. И Старуха была тут: стояла, не шелохнувшись, на Красной площади, закинув чёрный куколь на плечи, поджав морщинистые губы, сощурив глаза. Последний отчёт уже закончился, и Третий Рим стал пристанищем неминуемой гибели, её провозвестником. Время было больше не властно над этой столицей: оно рассыпалось прахом, уподобляясь Любви, Надежде, Вере и прочей бесполезной метафизике. Затерянная в космосе планета кружилась вокруг оси и Солнца, безропотно ожидая своей кончины, — оставалось лишь ждать. Ждать, когда убиенный мир легко и бессильно позволит забрать свою ещё трепещущую в синусоидальных волнах жизни душу, так же, как он отдал на растерзание собственное урбанистическое тело… Но островок тишины у Марии за спиной манил обратно.
Страница 4 из 5
