Мальчишкой я любил бродить в поисках приключений по развалинам города. Наш поселок находился всего в нескольких километрах от окраины, где уже начинались, серыми столбами перечеркивая небо, многоэтажные дома; так что дойти туда было — плевое дело.
Добавить в моё избранное
17 мин, 43 сек 13937
От ее мягкого, в жирных складках, тела пахло грязью и травами; я сходил с ума от этого запаха и мял упругое тело — Таисия вскрикивала. Мальчишка у стены, поджав под себя ноги, смотрел на нас круглыми немигающими глазенками — вряд ли он понимал, что происходит. Дети Матери не умеют говорить. Они вообще не очень-то понимают людскую речь… кроме приказаний.
Похотливое пламя свечи. Ночь.
— Где ваши мужчины, Таисия?
— Мужчины? — проговорила она с удивлением, словно бы прислушиваясь к себе.
— У вас почти нет мужчин. Я видел в вашем поселке сотню женщин — и из них всего несколько, ну от силы десять, имеют мужей. Зато мальчиков много. От кого вы рождаете детей, Таисия?
Молчание.
Каждый вторник, когда смеркалось, женщины водили на улице хороводы и, задрав головы к небу, хриплыми голосами горланили что-то насчет своей любви к Великой Матери, дающей жизнь всему живущему, и бесконечной благодарности к ней. На песню это было похоже мало, на стихи — тоже; но, в конце концов, много ли поэзии требуется от непритворного религиозного чувства?
Каждый вторник… То есть за десяток дней моей жизни здесь — уже два раза.
— Таисия, расскажи про Матерь. Когда она появилась? Откуда взялась?
— Она была всегда. Земля и Матерь — едины.
И я услышал легенду о прародительнице всего сущего, Величайшей Матери, из чрева которой вышли земля и небо; вечные, как горы, дома и живущие в них люди. Но утомилась Матерь, рождая и творя из рождаемого бесконечное разнообразие форм по своему усмотрению, и ушла в другой мир, оставив здесь своих дочерей — подобных ей, но меньших, и приказав им блюсти эту землю и заботиться о людях. И с тех пор живут Великие Матери в разных уголках земли, окруженные заботой и почитанием. Им служат, как служили бы их родительнице-богине, а за это Матери одаряют своих верных дочерей, отдавая им плоть от плоти — в услужение… Конечно, все это было изложено не так гладко и простыми, грубыми словами, Таисия то и дело ненадолго замолкала и морщила лоб, пытаясь выразить свою мысль — и рассказ затянулся на добрых полчаса… но все равно легенда была любопытная, и я подумал, что фольклористам Института она пришлась бы по душе… если бы у нас были фольклористы.
«Она была всегда». Стало быть — с того времени, как существует этот социум. Может быть, с самой Катастрофы пятнадцать десятков лет назад.
В этот дворик между трех изъязвленных временем стен я как-то раньше не заглядывал. Здесь была свалка, место для отбросов. Сюда сносили, по-видимому, весь мусор из окрестностей — только пищевой, потому что другого и не ведали. И только кости — остальное находило применение на огородах. Груды, горы костей — маленьких, расколотых, обглоданных, почти потерявших свою форму… Сладковатый запах защекотал ноздри, в дальнем углу дворика рылась парочка упитанных крыс. Я сделал еще с десяток шагов — и замер. Эту кость я узнал бы с полувзгляда, слишком уж много пришлось повидать на своем веку. Бедренная кость младенца. Неправдоподобно маленькая, словно игрушечная. Я сделал еще шаг. Детские кости — теперь уже было ясно, что это они — валялись здесь повсюду. И пирамиды отбросов были сложены именно из них. Позвонки, ребра… голени… разжеванные, перемолотые. И осколки черепа. Тонкие, как лист бумаги. В диаметре он был — сантиметров пять, наверное. Даже у новорожденных таких не бывает… Я зашатался, тошнота подступила к горлу. Отступил на шаг, другой, повернулся и почти бегом направился к своему дому. В скверное место я попал, однако. Надо убираться — может быть, не сегодня, сумерки уже подступают… тогда завтра, на рассвете. Реально вроде бы бояться нечего: мне не сумеют причинить вреда, даже если не испугаются взрослого здорового мужчину… те, кто привыкли пожирать младенцев… Сплю я всегда чутко, да могу прекрасно и всю ночь бодрствовать… Но тем не менее страх, в котором было что-то иррациональное, овладел мною.
Господи, как же все просто! Великая Матерь действительно была благодетельницей этого поселка, она давала им скот на пропитание и рабочую силу. Обычного скота здесь никогда не заводили — хлопот много, да и зачем? Одно земледелие плюс уход за Великой Матерью; интересно, чем же они ее кормят, ведь если прикинуть, сколько она производит… но нет, не будем об этом, об этом потом… В каждой семье — по ребенку Матери: дешевый труд, и дожидаться, пока вырастет, недолго… а еще чаще съедают сразу новорожденных… и съедают «рабочий скот», когда он достигнет старческого возраста — жестковато, конечно, но и то мясо… Сколько же это всего получается — в месяц ли, в день? Плодовита Великая Матерь! Но нет, и об этом подумаем после.
Едва я переступил порог квартиры, Таисия метнулась ко мне, как зверь бросается на добычу, и серия хищных и горячих ласк ошеломила меня; не успел я опомниться, как мы уже лежали на грязном полу и я целовал ее, целовал неистово. Когда все закончилось, Таисия встала и, сноровисто обертываясь в свои лохмотья, сказала:
— Я ухожу к Аглае.
Похотливое пламя свечи. Ночь.
— Где ваши мужчины, Таисия?
— Мужчины? — проговорила она с удивлением, словно бы прислушиваясь к себе.
— У вас почти нет мужчин. Я видел в вашем поселке сотню женщин — и из них всего несколько, ну от силы десять, имеют мужей. Зато мальчиков много. От кого вы рождаете детей, Таисия?
Молчание.
Каждый вторник, когда смеркалось, женщины водили на улице хороводы и, задрав головы к небу, хриплыми голосами горланили что-то насчет своей любви к Великой Матери, дающей жизнь всему живущему, и бесконечной благодарности к ней. На песню это было похоже мало, на стихи — тоже; но, в конце концов, много ли поэзии требуется от непритворного религиозного чувства?
Каждый вторник… То есть за десяток дней моей жизни здесь — уже два раза.
— Таисия, расскажи про Матерь. Когда она появилась? Откуда взялась?
— Она была всегда. Земля и Матерь — едины.
И я услышал легенду о прародительнице всего сущего, Величайшей Матери, из чрева которой вышли земля и небо; вечные, как горы, дома и живущие в них люди. Но утомилась Матерь, рождая и творя из рождаемого бесконечное разнообразие форм по своему усмотрению, и ушла в другой мир, оставив здесь своих дочерей — подобных ей, но меньших, и приказав им блюсти эту землю и заботиться о людях. И с тех пор живут Великие Матери в разных уголках земли, окруженные заботой и почитанием. Им служат, как служили бы их родительнице-богине, а за это Матери одаряют своих верных дочерей, отдавая им плоть от плоти — в услужение… Конечно, все это было изложено не так гладко и простыми, грубыми словами, Таисия то и дело ненадолго замолкала и морщила лоб, пытаясь выразить свою мысль — и рассказ затянулся на добрых полчаса… но все равно легенда была любопытная, и я подумал, что фольклористам Института она пришлась бы по душе… если бы у нас были фольклористы.
«Она была всегда». Стало быть — с того времени, как существует этот социум. Может быть, с самой Катастрофы пятнадцать десятков лет назад.
В этот дворик между трех изъязвленных временем стен я как-то раньше не заглядывал. Здесь была свалка, место для отбросов. Сюда сносили, по-видимому, весь мусор из окрестностей — только пищевой, потому что другого и не ведали. И только кости — остальное находило применение на огородах. Груды, горы костей — маленьких, расколотых, обглоданных, почти потерявших свою форму… Сладковатый запах защекотал ноздри, в дальнем углу дворика рылась парочка упитанных крыс. Я сделал еще с десяток шагов — и замер. Эту кость я узнал бы с полувзгляда, слишком уж много пришлось повидать на своем веку. Бедренная кость младенца. Неправдоподобно маленькая, словно игрушечная. Я сделал еще шаг. Детские кости — теперь уже было ясно, что это они — валялись здесь повсюду. И пирамиды отбросов были сложены именно из них. Позвонки, ребра… голени… разжеванные, перемолотые. И осколки черепа. Тонкие, как лист бумаги. В диаметре он был — сантиметров пять, наверное. Даже у новорожденных таких не бывает… Я зашатался, тошнота подступила к горлу. Отступил на шаг, другой, повернулся и почти бегом направился к своему дому. В скверное место я попал, однако. Надо убираться — может быть, не сегодня, сумерки уже подступают… тогда завтра, на рассвете. Реально вроде бы бояться нечего: мне не сумеют причинить вреда, даже если не испугаются взрослого здорового мужчину… те, кто привыкли пожирать младенцев… Сплю я всегда чутко, да могу прекрасно и всю ночь бодрствовать… Но тем не менее страх, в котором было что-то иррациональное, овладел мною.
Господи, как же все просто! Великая Матерь действительно была благодетельницей этого поселка, она давала им скот на пропитание и рабочую силу. Обычного скота здесь никогда не заводили — хлопот много, да и зачем? Одно земледелие плюс уход за Великой Матерью; интересно, чем же они ее кормят, ведь если прикинуть, сколько она производит… но нет, не будем об этом, об этом потом… В каждой семье — по ребенку Матери: дешевый труд, и дожидаться, пока вырастет, недолго… а еще чаще съедают сразу новорожденных… и съедают «рабочий скот», когда он достигнет старческого возраста — жестковато, конечно, но и то мясо… Сколько же это всего получается — в месяц ли, в день? Плодовита Великая Матерь! Но нет, и об этом подумаем после.
Едва я переступил порог квартиры, Таисия метнулась ко мне, как зверь бросается на добычу, и серия хищных и горячих ласк ошеломила меня; не успел я опомниться, как мы уже лежали на грязном полу и я целовал ее, целовал неистово. Когда все закончилось, Таисия встала и, сноровисто обертываясь в свои лохмотья, сказала:
— Я ухожу к Аглае.
Страница 3 из 5
