Мать-Родильница

Она сегодня готовит мясо. Пойдешь?

— Нет, — хрипло ответил я. Конечно же, я не забыл всего, что видел; даже в эти безумные минуты не забыл.

— Жаль, — сказала Таисия, пошатываясь, будто пьяная.

— Мясо — это вкусно. Ты уверен? (Я кивнул.) Жаль. Тогда поешь похлебки — там в печке стоит.

Продолжая пошатываться, она надела верхний из своих слоев (как только ей под ними не жарко?) и неторопливо вышла. Я прилег на постель в углу. Ну что ж, по крайней мере, ясно, что Таисия мне зла не желает. А там посмотрим… В конце концов, до рассвета осталось всего около трети суток.

Стемнело. Я встал и, чиркнув спичкой, зажег свечу. Вернулся в угол и сел на постель, завороженно глядя на пламя. Сердце сжималось как бы в предощущении чего-то сладкого и тревожного. В круге света на столе лежали крошки, оставшиеся от моего сухаря; там орудовали тараканы. Вездесущие тараканы. Они гуськом поднимались по ножке стола, и теперь в маленьком кружке света не было, кажется, даже видно стола под бурыми спинами — одна только сплошная шевелящаяся масса. Фантазия разыгралась, называется… Тараканьи усы — стрелки часов — отмеряли вечность. Интересно, есть ли у тараканов своя Великая Матерь? И как часто они плодятся, и сколько тараканов бывает в одном выводке?

На улице послышались женские голоса. Я очнулся от своего оцепенения и, достав из объемистой сумки ружье, положил его рядом с собой на постель.

Таисия вошла, напевая песню, слов которой было не разобрать. Глаза у нее были пьяные — я почти видел это, несмотря на темноту.

— Как дела? — спросил я.

— Хороший был ужин?

— Хороший, — ответила Таисия и, сев, прижалась к моему плечу. Какое горячее тело — очень горячее.

— Хороший суп, бульон из трех родившихся… Нам выделили их с сестрой Аглаей на пару, но у сестры печь побольше, вот она и сказала: я приготовлю. Я наелась, дети наелись, малый наелся… Жаль, что тебя не было. А ты съел похлебку?

— Похлебка, — проговорил я.

— Ах да, похлебка.

— Я встал и направился к печке.

Густой картофельный отвар сегодня показался мне невкусным — может быть, потому, что остыл. Я прилег на лежанку, ощутил прохладный металл ружья. Главное, что ружье под боком… под боком… Мысли путались, и слипались глаза. Таисия сидела у меня в изголовье, положив руку на затылок. Я чувствовал, что засыпаю. Но спать нельзя, ни в коем случае нельзя. Где ружье? Вот оно. Нельзя, нельзя… Она сидела на каменном полу, и громадная рыхлая туша каждые несколько минут содрогалась, извергая из себя младенца. Электрический свет заливал все пространство огромной комнаты — откуда здесь, сейчас, в нашей нищей современности взялось электричество? невероятно! — и в этом свете слабо шевелились, как червяки, красно-розовые тельца и не кричали… нет, они были слишком малы, чтобы кричать по-настоящему… а только пищали пронзительно, и ползли, и ползли… Их увлекала с собой волна, расширяющаяся от НЕЕ к стенам комнаты, и они ползли, и умирали от непомерных усилий и тесноты, превращаясь в посиневшие трупики, и тогда новый слой, появившийся из недр чудовища, покрывал их сверху, и снаружи оставалось вновь — только красно-розовое… Я проснулся.

Серый рассвет проник в комнату. Я лежал, связанный по рукам и ногам, и ощущал слабость в каждой клеточке своего тела; я был сейчас — не сильнее младенца. Опять же — как все просто… Меня опоили снотворным, можно было догадаться. Я скосил глаза на Таисию.

— Что ты… собираешься… делать? — спросил едва слышно.

Она улыбнулась и нежно провела рукой по моим волосам.

— Не беспокойся. Ты ведь хотел увидеть Великую Матерь? Ну, так ты ЕЕ и увидишь. Мне очень жалко, правда. Я не хочу, чтобы ты покинул меня, но теперь ты станешь частичкой ЕЕ, а так лучше.

Две темные фигуры появились из дальнего угла, еще не тронутого солнцем, — и как я их раньше не заметил? Две копии Таисии, почти такие же, как она.

— Не затягивай, сестра, — сказала одна из фигур.

— Пойдем.

— Погоди, Аглая. Дай мне проститься, я ведь его люблю. Слышишь? Я люблю тебя, ты хороший, но я сделаю то, что должна… — Зачем? — спросил я.

— Матери нужна твоя плоть. Матери нужны мужчины, хоть иногда, иначе она рожать перестанет. Я бы сама хотела отдать себя Матери — но нельзя.

Она говорила задумчиво и словно бы по-книжному — я не улавливал в ее голосе интонаций прежней Таисии.

Я откашлялся.

— Скажи… когда вы приведете меня к Матери, я должен быть в сознании? То есть не спать, чувствовать себя нормально?

— Да, — с ноткой удивления подтвердила Таисия.

— Матерь примет тебя именно таким.

— Хорошо. Тогда — может, ты дашь мне немного отвара? Я чувствую слабость, я не готов к ней… к этой встрече… Поленца в печи слабо потрескивали.

Таисия кивнула:

— Я разогрею… — Нет времени, — возразила Аглая.