Пустой заброшенный пляж перед грозой, небо цвета мокрого бетона сравнялось на горизонте с морем, как будто плавно переходит в него, бьется о блекло-серебристый песок на берегу. Острые изломы молний раз за разом вбиваются в невидимую грань воды и неба.
Добавить в моё избранное
16 мин, 56 сек 17157
Денег, презренного манипулятора благами, нет. Все его имущество — теплая одежда с капюшоном и длинными рукавами греющими тело, ноги же путаются где-то в широких штанинах, плотно заправленных в берцы, на пару размеров больше собственных ступней. Руки спрятаны в карманы.
Желудок предательски напоминает о бренной сущности тела, когда он проходит мимо низкого здания за бетонной оградой. Аромат свежего хлеба, пряный и теплый, напоминающий о доме, когда все было так легко и спокойно. Поесть удалось больше суток назад. То была плата за тяжелый труд — половина черствой буханки и обжигающий прозрачный алкоголь. На этом топливе он прошел почти пол сотни километров до ближайшего города. Теперь тело начало понимать обман и требовало отдыха. И хорошей еды.
Чем можно заработать существу, лишенному личности. В юридическом понимании. Нет документов, он сам их сжег. Нет знакомых, он сам бежал от них. Нужно лечь и отдать себя на волю давно определившей все судьбы — стать безымянным номером в списке неопознанных несчастных. Но глупое тело требует еды, отдыха, жизни.
Взгляд выхватывает пару помятых, выделяющихся из числа нормальных фигуры. Изуродованные тяжелой жизнью и высокоградусным питьем они тащат звенящий и грохочущий скарб. Куда? Озарение. Тут же он начинает выхватывать взглядом нужные объекты. Вот жестяная коробка -мусорный бак, остров сокровищ, если знаешь что искать. Если погибаешь от голода. В первом ничего, потом битые осколки. Но дальше он извлекает серебристый цилиндр, поставив на асфальт с силой наступает на него, под веселый хруст сминаемой фольги смеется — «живем» — складывает металлический блин в тут же добытый пакет. Наивно полагая наполнить его весь.
То вовсе не легкий труд, с презрением воспринимаемый прохожими. Но ему давно нет дела до чужого мнения. Примерно к шести вечера грязная белая «майка» в руках приятно оттягивает своим весом.
Женщина у ровно сложенных черных ящиков со стеклотарой, привыкшая по роду деятельности видеть множество разного сброда, оценивающе смотрит на него, только потом на его принесения. Он не похож на тех, кто обычно является с пустыми бутылками и мятым алюминием, пахнущие мочой и перегаром. От этого и возникает недоверие. Первый заработок собирательством крайне скромен, учитывая что на сей нелегкий труд ушло половина дня. «Не пропей» — хмурой женщины отяжеляет руку двумя бумажными прямоугольниками и россыпью тусклых кругляшков. Он рад и этому. В привокзальной лавке хватает на хлеб и бутыль молока. Провиант мгновенно исчезает наполовину, остальное ждет празднования новоселья.
Здесь можно найти приют, даже не привлекая внимания, не говоря ни слова. Пищащая дверь открывается за неподозревающим выходящим, он не медля заходит внутрь. Пешком на самый верх, плотную решетку держит замок. Дальше чердак, необитаемая территория, ждущая изгнанников в своей тайной неприступности. Уступ, универсальное оружие бродяги делает свою работу под умелыми руками, путь открыт. Никому нет дела до нежилых тайников. Узкое окошко, а за ним низкий, в метр высотой потолок. Под ногами керамзит и слуховое окно сбоку. Уйдя за вентиляционный короб он наконец ложится, вытянув ноги, гудящие от нетерпения. Отложив провиант по ближе к прохладе окна засыпает, почти счастливый от невыносимой усталости.
Снова гром. Раскат еще слишком далеко, но на открытой местности шторм настигает быстро. Здесь тепло и сон незаметно подкрался, навещая бессвязными образами. Где он? Почему-то кажется, что засыпал он в ином месте. В запыленное окно бьет серебристый свет, слабые отголоски солнца. Сон отпускает с нежеланием, но встать приходится. Тело размять не просто, когда на тебе какая-то жесткая чешуя. И совсем не просто побороть панику, когда понимаешь, что нет нижний части лица. Хочется закричать и заплакать, но только глухие спазмы проходят по основанию шеи. В одной из комнат, ниже его ночлега висит зеркало со стертой местами амальгамой. Наверно у него нет и желудка, потому, что кажется, что его должно тошнить.
Три глубоких вдоха и пальцы привычно поправляют черную копну волос, заглаживая назад вдоль металлических скоб на висках. У противоположной от зеркала стены комнаты на полу сидит детская игрушка. Грязный ком меха когда-то изображал кролика, теперь похож на неправильной формы мохнатую морскую звезду. Сжавшуюся в предсмертном спазме. Он берет и отряхивает ее, затыкает за пояс комбинезона.
Берег теперь не узкая полоса между темно-серой водой и стеной. Широкая бесцветная пустыня с выброшенными останками арматуры. Идти лучше пока не далеко от воды, снова примирившей с собой небо в подступающей темноте шторма.
Начинает появляться растительность. То там, то здесь из песка видна жесткая трава. Скоро на горизонте показывается темно-зеленая полоса деревьев, подступающих к воде. Уже с первыми близкими всполохами песок начинает уступать место камням. Высокие волнорезы поднимаются к почти черному небу на несколько человеческих ростов, и волны оправдывают их высоту.
Желудок предательски напоминает о бренной сущности тела, когда он проходит мимо низкого здания за бетонной оградой. Аромат свежего хлеба, пряный и теплый, напоминающий о доме, когда все было так легко и спокойно. Поесть удалось больше суток назад. То была плата за тяжелый труд — половина черствой буханки и обжигающий прозрачный алкоголь. На этом топливе он прошел почти пол сотни километров до ближайшего города. Теперь тело начало понимать обман и требовало отдыха. И хорошей еды.
Чем можно заработать существу, лишенному личности. В юридическом понимании. Нет документов, он сам их сжег. Нет знакомых, он сам бежал от них. Нужно лечь и отдать себя на волю давно определившей все судьбы — стать безымянным номером в списке неопознанных несчастных. Но глупое тело требует еды, отдыха, жизни.
Взгляд выхватывает пару помятых, выделяющихся из числа нормальных фигуры. Изуродованные тяжелой жизнью и высокоградусным питьем они тащат звенящий и грохочущий скарб. Куда? Озарение. Тут же он начинает выхватывать взглядом нужные объекты. Вот жестяная коробка -мусорный бак, остров сокровищ, если знаешь что искать. Если погибаешь от голода. В первом ничего, потом битые осколки. Но дальше он извлекает серебристый цилиндр, поставив на асфальт с силой наступает на него, под веселый хруст сминаемой фольги смеется — «живем» — складывает металлический блин в тут же добытый пакет. Наивно полагая наполнить его весь.
То вовсе не легкий труд, с презрением воспринимаемый прохожими. Но ему давно нет дела до чужого мнения. Примерно к шести вечера грязная белая «майка» в руках приятно оттягивает своим весом.
Женщина у ровно сложенных черных ящиков со стеклотарой, привыкшая по роду деятельности видеть множество разного сброда, оценивающе смотрит на него, только потом на его принесения. Он не похож на тех, кто обычно является с пустыми бутылками и мятым алюминием, пахнущие мочой и перегаром. От этого и возникает недоверие. Первый заработок собирательством крайне скромен, учитывая что на сей нелегкий труд ушло половина дня. «Не пропей» — хмурой женщины отяжеляет руку двумя бумажными прямоугольниками и россыпью тусклых кругляшков. Он рад и этому. В привокзальной лавке хватает на хлеб и бутыль молока. Провиант мгновенно исчезает наполовину, остальное ждет празднования новоселья.
Здесь можно найти приют, даже не привлекая внимания, не говоря ни слова. Пищащая дверь открывается за неподозревающим выходящим, он не медля заходит внутрь. Пешком на самый верх, плотную решетку держит замок. Дальше чердак, необитаемая территория, ждущая изгнанников в своей тайной неприступности. Уступ, универсальное оружие бродяги делает свою работу под умелыми руками, путь открыт. Никому нет дела до нежилых тайников. Узкое окошко, а за ним низкий, в метр высотой потолок. Под ногами керамзит и слуховое окно сбоку. Уйдя за вентиляционный короб он наконец ложится, вытянув ноги, гудящие от нетерпения. Отложив провиант по ближе к прохладе окна засыпает, почти счастливый от невыносимой усталости.
Снова гром. Раскат еще слишком далеко, но на открытой местности шторм настигает быстро. Здесь тепло и сон незаметно подкрался, навещая бессвязными образами. Где он? Почему-то кажется, что засыпал он в ином месте. В запыленное окно бьет серебристый свет, слабые отголоски солнца. Сон отпускает с нежеланием, но встать приходится. Тело размять не просто, когда на тебе какая-то жесткая чешуя. И совсем не просто побороть панику, когда понимаешь, что нет нижний части лица. Хочется закричать и заплакать, но только глухие спазмы проходят по основанию шеи. В одной из комнат, ниже его ночлега висит зеркало со стертой местами амальгамой. Наверно у него нет и желудка, потому, что кажется, что его должно тошнить.
Три глубоких вдоха и пальцы привычно поправляют черную копну волос, заглаживая назад вдоль металлических скоб на висках. У противоположной от зеркала стены комнаты на полу сидит детская игрушка. Грязный ком меха когда-то изображал кролика, теперь похож на неправильной формы мохнатую морскую звезду. Сжавшуюся в предсмертном спазме. Он берет и отряхивает ее, затыкает за пояс комбинезона.
Берег теперь не узкая полоса между темно-серой водой и стеной. Широкая бесцветная пустыня с выброшенными останками арматуры. Идти лучше пока не далеко от воды, снова примирившей с собой небо в подступающей темноте шторма.
Начинает появляться растительность. То там, то здесь из песка видна жесткая трава. Скоро на горизонте показывается темно-зеленая полоса деревьев, подступающих к воде. Уже с первыми близкими всполохами песок начинает уступать место камням. Высокие волнорезы поднимаются к почти черному небу на несколько человеческих ростов, и волны оправдывают их высоту.
Страница 2 из 5
