Звуки больших городов

Вода прибывает. Редкое облачко, охватывая взором морской пейзаж, всякий раз замечает, как в свете не то заходящего солнца, не то ранней луны, выбрасываются на берег взбесившиеся пенные волны. Суровые, могучие, отрешенные омывают вросшие в берег камни, бьются всем телом об песок и, разбитые в клочья, со сдавленным стоном отступают.

Шаги слышны ближе. Чуть сбавляется темп. Здесь те места, где мучимые бессонницей чайки в отчаянии прыгают с отвесных скал и, расправляя крылья, отдаются во власть осеннего ветра. Веет прохладой.

— Здесь. Хочу здесь, — мягкий повелительный голос не предполагает возражений.

Покрывало послушно стелется на песок, сверху небрежно скомканная падает пропитанная мужским запахом майка. Девичье убранство опускается следом. Только эффектные трусики безуспешно стремятся укрыть аппетитные прелести.

— Не бойся — мы одни.

Оттенок стыдливости на лице заслоняется игривой улыбкой. Пуританка в девчушке сдается и, извиваясь, вытряхивает себя из шелковистых лоскутов. Бесстыдно всматриваюсь в роскошные формы, с сожалением провожая гаснущее солнце. Краски разбавляются темнотой. От лунного света ее нагота изначально припрятана выступом черной скалы; как будто нарочно. Молчу, ведь отчасти я даже рад. И ей так спокойней.

Шорох и стук. Камешки, тронутые неосторожным движением чайки, побежали по расщелине вниз. Словно испугавшись, что она натворила, птица срывается с места и серым силуэтом уносится прочь.

Девушка вздрагивает. Зябко. Едва различимым в темноте взглядом просит согреть. Друг к другу тянутся руки.

— Куда прешь, ослеп что ли?

Рокот прибоя сменяется шумом автомобилей.

— Пасть заткни.

Неистовствующий клаксон приглушает ответную ругань. Звуки накатывают неодолимой волной. Истошно верещит мелюзга, доставленная из детского сада. Из общего фона выбивается противный старушечий голос:

— Васильевна-а-а. Ты-ы е-э-эсть?

— «Донну» смотрю, — скрежет распахивающихся ставен.

— Хосе-то свою Мариашку бросил. А ребенок, по всему видать, от Аугусто-Мишеля.

— Ишь ты, сидорова коза. Максимильяна за измену-то отшила, а сама.

Старухи самозабвенно рвут глотки, перекрывая брань шоферюг.

Всё. Я не могу так.

Ну, с бабками-то все просто, с остальными — как повезет.

Мысленно втаптываю в грязь маску интеллигента, туда же имидж добропорядочного жильца. Высовываюсь в окно. Речь проста:

— Заткнитесь все. Я работаю!

— Хе. Сам такой. Заходь попозже, Ильинишна, — и снова в мой адрес.

— Хе.

Задвижка соседских окон демонстративно вгрызается в раму. Презрительно задергиваются шторы.

Отгораживаю свою территорию от хаоса городских сирен. Захлопываю форточки и окна. С натужным скрипом поддается перекошенная балконная дверь. Последний раз дотошно проверяю взглядом. Всё на месте: окна закрыты, рычаг повернут, тяжелые шторы гасят свет фонарей.

Вроде чуть лучше, но воздух спертый. Духота.

Тогда так: «Насыщенный озоном воздух»… Нет. «Воздух, пропитанный озоном»… Нет. Вот так — и пальцы послушно выбивают текст: «опьяненная озоном и любовью, она внимательно разглядывала неровную проекцию утеса на песке»… Очнувшись от раздумий, провела кончиком языка по губам, все еще хранившим его вкус. Подул ветер, она содрогнулась.

Бушующая в пяти шагах вода еще не растратила дневное тепло, а вечерний воздух внезапными порывами эффектно напоминал о скором конце октября. Грациозно, как львица, она теснее прижалась к теплому телу и укуталась в простыню. Ах, как сладостны были его поцелуи, как горели губы от легких укусов, как сказочно растекалось по жилам ощущение близости и как же оно мимолетно. Девушка знала, с недавних пор в его сердце поселился червь, глодал его, заставлял страдать. И что она могла сделать?

Червь унылой тоски разбередил незажившую рану и откусил лакомый кусочек. Сердце отозвалось невыносимой болью, и он решился возобновить старый разговор.

— Ты не уедешь? — в голосе еще теплится надежда.

Крик чайки заглушил ее ответ и тут же потонул в противном дребезжании телефона.

— Да, — на том конце провода разбавленный привычной порцией сочувствия и заботы задает шаблонные вопросы с детства знакомый усталый женский голос. Механически отвечаю.

— Да. Да, с мамой все хорошо. Скушала суп и кашу. Да. Да, я помню. В комоде. Да, я знаю. В десять вечера. Я помню. Я говорю, я помню. Хорошо, я поставлю часы. На десять. Хорошо, уже ставлю, — скрипит пружинный механизм.

— Не забуду. Да. До завтра.

Кладу трубку. В который раз пытаюсь преодолеть бездну между городами, фантазией нащупать безлюдный пляж и подслушать, затаившись, разговор вымышленных влюбленных.

Что у нас там? «Уедешь?» — Нет, — ее голос стал властным и твердым.

Нет. Не так. Ее голос, властный и твердый, чуть дрогнул, ответив:

— Нет.