До Седьмого Колена

Отсчитал 21-ну и открепил от всех.

— Вот по семь родовых колен каждого из вас! — он бросил туманные шарики на стол.

— Я их перемешиваю, и беру снова только семь. Я и сам теперь не знаю, чьи родовые колена в этой семерке. Отправляйтесь втроем, так у него шансов будет втрое больше! — монах кивнул на меня.

— Да возьмите провожатого, быстрее получиться. В психушке, в палате буйных, старик есть. Когда он в ступоре, душа его, как и вы такая же, он уже водил по этим делам, может и вам пригодиться.

Через миг я был в палате буйнопомешанных. Вероятно это бывшая монашеская келья. Старик, натянув на голову разорванную майку, стоял в ступоре в углу палаты, как каменное изваяние. Его сосед по палате — бритый молодой парень, прикованный цепью к железной койке, насколько позволяла цепь, приближаясь к старику, орал роняя пену:

— Падла, закрой форточку! — бежал к окну, бил разбитыми в кровавое мясо кулаками по оконной решетке, и, не закрыв форточку, опять бежал в сторону старика. Астральное тело старика понуро сидело на ребре открытой форточки и виновато мне улыбнулось:

— Забыл закрыть! — ноги старика свешивались до подоконника. Бритоголовый молотил сквозь них. Старик поспешно согласился мне помочь:

— Может опять Софочку свою встречу! — еще через мгновение мы стояли перед святым монахом вчетвером.

Святой раскрыл сложенные коробочкой ладони, в которых до сих пор держал семь туманных шариков. Один подал мне. Остальные, составив пальцы щепоткой, вытянул вверх как пирамидку. Получилась единая резная палочка из шести шаров:

— Второй шарик отделиться от палочки, как только уладите все на первом колене и так каждый раз. Теперь отправляйтесь!

Монах подал мне в левую руку резную палочку. Взял ладонь правой руки с зажатым в ней первым шариком и кинул в сторону ближайшей стены. Ладонь, согнутая как кулак стремительно унеслась сквозь стену, вытянув мою руку, метров на пять. Вытянутая рука стала сбегаться как растянутая резинка, я едва успел обнять свободной рукой ребят и психа.

Через мгновение мы стояли в тесной подвальной клетушке, без единого окошка, с осклизлыми стенами. На грубом деревянном табурете сидел молодой человек лет тридцати. Держась за задвижку железной двери, румяный брюнет, в гимнастерке сталинского образца, надменно кривя губы, говорил:

— Я тебя предупреждал — не подпишешь донос, будешь в глубокой заднице! — и, скрипнув начищенными сапогами, вышел.

Я посмотрел на Костю. Это у него в комнате висел портрет брюнета, в той же гимнастерке. Герой Гражданской Войны — дед Кости. Мы обернулись на шум за нашими спинами. Задней стены не было. Все ее пространство битком было забито голыми мужиками. У многих вместо носа зияли провалившиеся гнилые впадины. Все они, держась за свои огромные члены, похабно кривляясь, плотоядно стонали:

— Свежая задница… наконец-то… иди милашка к нам… идииии… Костя пошел, и мы услышали треск раздираемой материи. Над сомкнувшийся за ним голой толпой, взлетели голубые куски его джинсов.

— Это нам еще пригодится! — псих держал за волосы Костину голову, глаза которой были отчаянно сжаты, а из закушенной губы текла кровь. Костины волосы седели на наших глазах.

Я потрогал туманную резную палочку, и верхний шарик легко от нее отделился.

Швырнув его в ближайшую стену, мы очутились в уютной крохотной спаленке, оклеенной обоями в бледно-розовую полосочку, с разбросанными между ними бутонами роз. На шелковой прохладе кровати лежала прелестная молоденькая девушка. Ее нежно целовал, прощаясь, молодой блондин в атласной жилетке приказчика. Выходя, поправил брюки со штрипками конца девятнадцатого века, послал девушке еще несколько воздушных поцелуев. У крылечка, подперев стену, в таких же жилетках, его ждали два приятеля.

— Господа! Еще одной шлюхой стало больше! Просто не помнит себя в ласках! — с пресыщенной истомой похвастался он, — пусть отдохнет сегодня, а завтра ваша очередь!

Каждое слово было хорошо слышно в распахнутое оконце. Рука девушки скользнула на прикроватный столик, нашла среди яблочной кожуры изящный стальной клинок и стремительно вонзила себе в горло. Кровь, стекая по обнаженным грудям, капала с сосков на шелк кровати, растекалась багровым пятном, и бурлящим ручейком понеслась мимо нас прямо в костер за нашими спинами. Над костром вертелась раскаленная до огненного состояния сковорода. Ее вертело стадо белых овец передними копытами. Глаза, сплошь у всех овец, были глупые и красивые, как у молодой девушки. Их белый мех постоянно подхватывали то тут, то там, языки пламени с костра. Кончики белых копыт были раскалены как сковорода. Овцы жалобно стонали:

— Бло-о-о-нди-и-и-нчи-и-и-к… бло-о-о— … и-ик… бл… Блондином был Витька. Вдруг одна овца вырвалась из круга и направилась к Витьке на задних ногах.

— Сегодня мой студить будет!