На скорости около 120 км/час наша девятка врезалась во встречный КАМАЗ. Как потом выяснилось, из-за поворота мы выехали не на свою полосу…
Добавить в моё избранное
17 мин, 39 сек 4711
— проблеяла она и, зацепив Витькину голову за глаз передним копытом, которое оказалось у нее острое как клинок, бросила на сковороду. Голова, пытаясь спастись от жарки, высунула язык и стала на нем как аист на одной ноге. От паленого языка понесло мерзким запахом серы, он стремительно уменьшался, и чтобы не видеть Витькиных вылезающих на лоб глаз я метнул третий шарик в стену.
Мы очутились в богатой комнате с чугунными резными решетками на окнах. За окном, гремя булыжной мостовой, пронеслась бричка, запряженная парой гнедых лошадей. В углу комнаты из-за постельного поло га выглядывала девушка, безумно хихикая, и шептала ошеломленному мужчине:
— Папочка, я не скажу тебе, какой мерзостью занимался со мной Николя в брачную ночь. Не-е-т! — вдруг зашлась она в истошном крике.
Я оглянулся назад. Издалека, стремительно расширяясь, на нас неслась огненная точка.
— Не пойму, о чем это?
— Костина голова из-под мышки психа сказала:
— Я читал, в толстовские времена, девушку воспитали до того в романтическом стиле, что она совершенно не знала о сути брачных отношений между мужчиной и женщиной, и после свадьбы сошла с ума. Нас уже опалял жар несущейся огненной реки.
— В этой реке брода нет! — сказал псих, — надо прыгать!
И мы прыгнули через пламя. Я чуть позднее других, потому что Витькино тело, без головы не видело, в какую сторону прыгать, и я его толкнул в нужном направлении. Наверное, поэтому я приземлился на противоположном берегу с опаленными до черноты ногами.
— Твои накомедили! — покачал головой псих.
Вслед за четвертым шариком мы очутились под лестничным маршем какого-то зала. В зале гремела музыка духового оркестра, кружились пары. Из темного угла закутка мы услышали всхлипы:
— Пусть он живет, а? — жалобно обращалась девушка в ситцевом платье в талию к красивому блондину в брюках-дудочках.
— Ну, что ты, лапа! Да зачем он нам сейчас! Не трусь, многие делали аборты! — нежно нашептывал ей в ответ красавчик.
За нашими спинами в тон ему так же нежно мурлыкал котяра в докторском колпачке.
— Ну-с, милейшие, кто же мой клиент?
— А вот же он! — костлявая, как стиральная доска кошка схватила Витькино тело за яйца и подвела к коту-доктору.
Кот тут же вонзил в яйца огромную иглу от шприца, который прятал за спиной. Быстро выдавил из шприца мутную жидкость, и Витькины яйца раздулись и лопнули как воздушные шары.
— Ничего страшного! — визжала костлявая кошка, валяясь на спине и хлопая как в ладошки всеми четырьмя лапами. Кот уже проворно набирал следующий шприц из огромной бутыли, на этикетки которой было написано «ХОЛОД — 100%» — Да и не нужны они ему вовсе! А вот сейчас еще полечим! — и он вонзил иглу теперь уже в Витькин член. Член раздулся и лопнул так же мгновенно, а кот уже набирал следующий шприц. Кидая пятый шар, я видел, что Витькино тело тоже раздулось и лопнуло, разлетевшись по сторонам.
Я и псих, с Костиной головой под мышкой, стояли в бревенчатой хатке, освещенной единственной сальной свечой укрепленной в плошке посреди грубо сколоченного длинного стола. Во главе стола сидел, разваля ноги в стороны, крупный мужлан с черными усами. Поодаль за столом, да по лавкам в углах, сидели женщины разных возрастов в белых платочках. Из репродуктора висевшего на стене в виде черной бумажной тарелки несся марш Победы. Опрокинув еще один стакан из ополовиненной уже бутылки браги, мужлан заявил:
— Которая возьмет в рот, с той и спать пойду!
Одновременно подхватилось с мест несколько бабешек.
— Сядьте уж! — махнул на них мужлан, — вы надоели! Свеженьких!
Из репродуктора вдруг раздался спортивный марш, и за нашими спинами визгливые женские голоса заорали:
— Шайбу! Шайбу!
Псих кинул в ту сторону Костину голову и разношерстая толпа ведьмочек, катаясь на копытах как на коньках, стала пасовать ее друг другу раскаленными кочергами.
— Перерыв! — рявкнул со стены репродуктор, и ведьмочки, воткнув в Костину отвалившуюся челюсть свои клюшки, принялись копошиться в головах друг друга, а выловленных оттуда огромных блох втирать в Костины уши.
Шестой шарик привел нас на переезд у станционной будки. Перед нами на рельсах сидел трехлетний малыш и самозабвенно стучал палочками в детский барабан. Отчаянно гудя, к переезду мчался тепловоз. Я видел, машинист, мой отец, буквально грудью налег на рычаг тормоза, между тормозными колодками и колесами тепловоза вспыхнули как бенгальские огни фейерверки искр. Но через мгновение окровавленное, перерезанное пополам тельце отскочило к нашим ногам, с зажатыми в крохотных ручках барабанными палочками. От несчастной головки поднялось белое облачко, поиграло в солнечных лучах и, превратившись в большую серебряную каплю, понеслось вниз.
— К нам! К нам! — заквакали у нас за спинами мерзкие бородавчатые жабы, разевая свои огромные рты.
Мы очутились в богатой комнате с чугунными резными решетками на окнах. За окном, гремя булыжной мостовой, пронеслась бричка, запряженная парой гнедых лошадей. В углу комнаты из-за постельного поло га выглядывала девушка, безумно хихикая, и шептала ошеломленному мужчине:
— Папочка, я не скажу тебе, какой мерзостью занимался со мной Николя в брачную ночь. Не-е-т! — вдруг зашлась она в истошном крике.
Я оглянулся назад. Издалека, стремительно расширяясь, на нас неслась огненная точка.
— Не пойму, о чем это?
— Костина голова из-под мышки психа сказала:
— Я читал, в толстовские времена, девушку воспитали до того в романтическом стиле, что она совершенно не знала о сути брачных отношений между мужчиной и женщиной, и после свадьбы сошла с ума. Нас уже опалял жар несущейся огненной реки.
— В этой реке брода нет! — сказал псих, — надо прыгать!
И мы прыгнули через пламя. Я чуть позднее других, потому что Витькино тело, без головы не видело, в какую сторону прыгать, и я его толкнул в нужном направлении. Наверное, поэтому я приземлился на противоположном берегу с опаленными до черноты ногами.
— Твои накомедили! — покачал головой псих.
Вслед за четвертым шариком мы очутились под лестничным маршем какого-то зала. В зале гремела музыка духового оркестра, кружились пары. Из темного угла закутка мы услышали всхлипы:
— Пусть он живет, а? — жалобно обращалась девушка в ситцевом платье в талию к красивому блондину в брюках-дудочках.
— Ну, что ты, лапа! Да зачем он нам сейчас! Не трусь, многие делали аборты! — нежно нашептывал ей в ответ красавчик.
За нашими спинами в тон ему так же нежно мурлыкал котяра в докторском колпачке.
— Ну-с, милейшие, кто же мой клиент?
— А вот же он! — костлявая, как стиральная доска кошка схватила Витькино тело за яйца и подвела к коту-доктору.
Кот тут же вонзил в яйца огромную иглу от шприца, который прятал за спиной. Быстро выдавил из шприца мутную жидкость, и Витькины яйца раздулись и лопнули как воздушные шары.
— Ничего страшного! — визжала костлявая кошка, валяясь на спине и хлопая как в ладошки всеми четырьмя лапами. Кот уже проворно набирал следующий шприц из огромной бутыли, на этикетки которой было написано «ХОЛОД — 100%» — Да и не нужны они ему вовсе! А вот сейчас еще полечим! — и он вонзил иглу теперь уже в Витькин член. Член раздулся и лопнул так же мгновенно, а кот уже набирал следующий шприц. Кидая пятый шар, я видел, что Витькино тело тоже раздулось и лопнуло, разлетевшись по сторонам.
Я и псих, с Костиной головой под мышкой, стояли в бревенчатой хатке, освещенной единственной сальной свечой укрепленной в плошке посреди грубо сколоченного длинного стола. Во главе стола сидел, разваля ноги в стороны, крупный мужлан с черными усами. Поодаль за столом, да по лавкам в углах, сидели женщины разных возрастов в белых платочках. Из репродуктора висевшего на стене в виде черной бумажной тарелки несся марш Победы. Опрокинув еще один стакан из ополовиненной уже бутылки браги, мужлан заявил:
— Которая возьмет в рот, с той и спать пойду!
Одновременно подхватилось с мест несколько бабешек.
— Сядьте уж! — махнул на них мужлан, — вы надоели! Свеженьких!
Из репродуктора вдруг раздался спортивный марш, и за нашими спинами визгливые женские голоса заорали:
— Шайбу! Шайбу!
Псих кинул в ту сторону Костину голову и разношерстая толпа ведьмочек, катаясь на копытах как на коньках, стала пасовать ее друг другу раскаленными кочергами.
— Перерыв! — рявкнул со стены репродуктор, и ведьмочки, воткнув в Костину отвалившуюся челюсть свои клюшки, принялись копошиться в головах друг друга, а выловленных оттуда огромных блох втирать в Костины уши.
Шестой шарик привел нас на переезд у станционной будки. Перед нами на рельсах сидел трехлетний малыш и самозабвенно стучал палочками в детский барабан. Отчаянно гудя, к переезду мчался тепловоз. Я видел, машинист, мой отец, буквально грудью налег на рычаг тормоза, между тормозными колодками и колесами тепловоза вспыхнули как бенгальские огни фейерверки искр. Но через мгновение окровавленное, перерезанное пополам тельце отскочило к нашим ногам, с зажатыми в крохотных ручках барабанными палочками. От несчастной головки поднялось белое облачко, поиграло в солнечных лучах и, превратившись в большую серебряную каплю, понеслось вниз.
— К нам! К нам! — заквакали у нас за спинами мерзкие бородавчатые жабы, разевая свои огромные рты.
Страница 4 из 5
