Время к полуночи, я злой и утомлённый усаживаюсь на диван в пустом купе. Поезд трогается, за окном мелькают огни вокзальных построек, прожекторов депо, придорожных фонарей. Постепенно стекло чернеет, возникшую тьму лишь изредка разбавляют светлячки полустанков и переездов…
Добавить в моё избранное
16 мин, 26 сек 12380
Дрёма наползает на глаза, в купе тепло, на душе покой… Вдруг распахивается дверь, входит мужик, и тут же спрашивает:
— Мальчик. Трёхлетний. В синих штанишках и пёстрой рубашонке. Не видели?!
Виновато развожу руками, мол, извините, не следил.
Одет нежданный визитёр в выцветшую болотного цвета брезентовую ветровку, широкие тёмно-серые штаны, на ногах старомодные с большими круглыми затёртыми до белизны носами ботинки, на голове синяя форменная фуражка без кокарды. Определённо этот тип из работников железной дороги; при нём два флажка красного и жёлтого цветов, старый, почерневший от сажи, керосиновый фонарь. Однако веет от него отнюдь не дёгтем, углём или буксовой смазкой, а затхлой сыростью, как иной раз прёт от тряпки, пролежавшей в холодном подвале целую вечность.
С потерянным видом он присаживается напротив, безвольно опускает голову.
— Сын? — сочувственно интересуюсь я.
Поднимает взгляд, утвердительно машет, в глазах влага и невыносимое отчаянье.
Озноб прошибает от одной только мысли о потерянном ребёнке. Трудно представить, как бы я повёл себя, случись что с моим Егоркой. Но его безволие поражает.
Вскакиваю, готовый немедленно вместе с горе-папашей отправиться на поиски:
— Ну, и что вы сидите увальнем, пойдёмте! Шутка ли, потерять ребёнка! Проводников спрашивали?! Скорее к начальнику поезда, наизнанку всё вывернем, найдём вашего шалопая!
— Шалопая, — повторяет он, и тень странной полуулыбки скользит по небритому лицу.
Смотрит прямо в глаза. Странное чувство, будто кто-то беспардонно вломился в мозг и перетряхивает, взвешивает, измеряет мою сущность грамм за граммом, микрон за микроном.
— Поздно, — вдруг жутковато хрипит он, и этот полушепот оказывается громче крика, ярче тысячи ламп, пронизывает насквозь, цепляет каждый нерв, каждый сосуд, каждую клетку. В одно мгновение, безотчётно осознаю, что всё кончено, что вернуть мальчика не под силу никому! Но почему? Что случилось, что произошло — остаётся неясным, но не имеющим никакого значения. Дикая, душераздирающая боль утраты самого дорого, самого любимого во всей вселенной существа вливается в меня, затмевает всё; какими же мелочными, какими пустыми оказываются собственные заботы, а чужое терзает, рвёт по живому.
Что-то внутри пытается бороться — сопротивляется, говорит, что потерянный мальчик мне никто, как и этот странный тип в форменной фуражке, каким-то образом взваливший на мои плечи свою непосильную ношу.
Обессилено плюхаюсь на диван.
Он встаёт. На мгновение его ветровка оказывается у моего лица. Холод. Совершенный холод исходит от этого человека.
Он молча выходит из купе. Дверь остаётся открытой, и я заворожено наблюдаю, как он зачем-то зажигает свой старый фонарь, и направляется к левому тамбуру. Хлопает дверь, шаги стихают.
Где я мог его видеть? Стойкое ощущение, что мы уже встречались, возможно, даже общались, но очень, очень давно.
Чуть успокоившись, отдышавшись, встаю, иду в тамбур.
Он оказывается пуст, а все двери заперты. Не было бы ничего удивительного в переходе загадочного гостя в соседний вагон, если бы не одно обстоятельство — это последний тамбур последнего вагона поезда!
В полнейшем замешательстве обращаюсь к проводнице.
По заверениям этой заспанной особы в её вагоне никаких железнодорожников быть не могло.
В крайнем недоумении возвращаюсь в купе, долго сижу с распахнутой дверью, тупо всматриваясь сквозь грязное стекло в далёкие всполохи зарницы, всё чаще и чаще разрывающие непроглядную тьму безлунной майской ночи.
— Не спите? — тревожит моё бездумное созерцание проводница.
— Ваша станция, — объявляет она.
— Через пять минут прибываем.
— Поспишь тут, — недовольно отмахиваюсь.
Она смотрит с явным сожалением, присаживается на то самое место, где сидел странный гость, вздыхает, наклоняется, чтобы оказаться ближе, и заговорщицки шепчет:
— Вижу, не в себе вы, а давеча о железнодорожнике спрашивали. Девочки из смены рассказывали, недели три назад одному пассажиру до того дурно сделалось, что сняли его с поезда. Реанимация на перроне встречала, аккурат на вашей станции дело было. Это я к чему — пассажир тот тоже какого-то железнодорожника всё спрашивал. И на моей смене сердечные приступы случались, но те чаще о детях бредили. Дети — есть дети, о них и забота особая.
Удивлённо смотрю на неё: что ж, мол, ты, дура эдакая, сразу не сказала, когда к тебе обращался?!
Сочла мой выразительный взгляд за интерес, что, впрочем, в каком-то смысле соответствует действительности, продолжает едва слышно, словно в полный голос о таких вещах говорить опасно:
— Я вам скажу, то ли народ нынче слабый пошёл, то ли места здесь эти… как их? понтагенные, а часто на этой ветке людям дурно делается.
— Патогенные, — поправляю.
— Мальчик. Трёхлетний. В синих штанишках и пёстрой рубашонке. Не видели?!
Виновато развожу руками, мол, извините, не следил.
Одет нежданный визитёр в выцветшую болотного цвета брезентовую ветровку, широкие тёмно-серые штаны, на ногах старомодные с большими круглыми затёртыми до белизны носами ботинки, на голове синяя форменная фуражка без кокарды. Определённо этот тип из работников железной дороги; при нём два флажка красного и жёлтого цветов, старый, почерневший от сажи, керосиновый фонарь. Однако веет от него отнюдь не дёгтем, углём или буксовой смазкой, а затхлой сыростью, как иной раз прёт от тряпки, пролежавшей в холодном подвале целую вечность.
С потерянным видом он присаживается напротив, безвольно опускает голову.
— Сын? — сочувственно интересуюсь я.
Поднимает взгляд, утвердительно машет, в глазах влага и невыносимое отчаянье.
Озноб прошибает от одной только мысли о потерянном ребёнке. Трудно представить, как бы я повёл себя, случись что с моим Егоркой. Но его безволие поражает.
Вскакиваю, готовый немедленно вместе с горе-папашей отправиться на поиски:
— Ну, и что вы сидите увальнем, пойдёмте! Шутка ли, потерять ребёнка! Проводников спрашивали?! Скорее к начальнику поезда, наизнанку всё вывернем, найдём вашего шалопая!
— Шалопая, — повторяет он, и тень странной полуулыбки скользит по небритому лицу.
Смотрит прямо в глаза. Странное чувство, будто кто-то беспардонно вломился в мозг и перетряхивает, взвешивает, измеряет мою сущность грамм за граммом, микрон за микроном.
— Поздно, — вдруг жутковато хрипит он, и этот полушепот оказывается громче крика, ярче тысячи ламп, пронизывает насквозь, цепляет каждый нерв, каждый сосуд, каждую клетку. В одно мгновение, безотчётно осознаю, что всё кончено, что вернуть мальчика не под силу никому! Но почему? Что случилось, что произошло — остаётся неясным, но не имеющим никакого значения. Дикая, душераздирающая боль утраты самого дорого, самого любимого во всей вселенной существа вливается в меня, затмевает всё; какими же мелочными, какими пустыми оказываются собственные заботы, а чужое терзает, рвёт по живому.
Что-то внутри пытается бороться — сопротивляется, говорит, что потерянный мальчик мне никто, как и этот странный тип в форменной фуражке, каким-то образом взваливший на мои плечи свою непосильную ношу.
Обессилено плюхаюсь на диван.
Он встаёт. На мгновение его ветровка оказывается у моего лица. Холод. Совершенный холод исходит от этого человека.
Он молча выходит из купе. Дверь остаётся открытой, и я заворожено наблюдаю, как он зачем-то зажигает свой старый фонарь, и направляется к левому тамбуру. Хлопает дверь, шаги стихают.
Где я мог его видеть? Стойкое ощущение, что мы уже встречались, возможно, даже общались, но очень, очень давно.
Чуть успокоившись, отдышавшись, встаю, иду в тамбур.
Он оказывается пуст, а все двери заперты. Не было бы ничего удивительного в переходе загадочного гостя в соседний вагон, если бы не одно обстоятельство — это последний тамбур последнего вагона поезда!
В полнейшем замешательстве обращаюсь к проводнице.
По заверениям этой заспанной особы в её вагоне никаких железнодорожников быть не могло.
В крайнем недоумении возвращаюсь в купе, долго сижу с распахнутой дверью, тупо всматриваясь сквозь грязное стекло в далёкие всполохи зарницы, всё чаще и чаще разрывающие непроглядную тьму безлунной майской ночи.
— Не спите? — тревожит моё бездумное созерцание проводница.
— Ваша станция, — объявляет она.
— Через пять минут прибываем.
— Поспишь тут, — недовольно отмахиваюсь.
Она смотрит с явным сожалением, присаживается на то самое место, где сидел странный гость, вздыхает, наклоняется, чтобы оказаться ближе, и заговорщицки шепчет:
— Вижу, не в себе вы, а давеча о железнодорожнике спрашивали. Девочки из смены рассказывали, недели три назад одному пассажиру до того дурно сделалось, что сняли его с поезда. Реанимация на перроне встречала, аккурат на вашей станции дело было. Это я к чему — пассажир тот тоже какого-то железнодорожника всё спрашивал. И на моей смене сердечные приступы случались, но те чаще о детях бредили. Дети — есть дети, о них и забота особая.
Удивлённо смотрю на неё: что ж, мол, ты, дура эдакая, сразу не сказала, когда к тебе обращался?!
Сочла мой выразительный взгляд за интерес, что, впрочем, в каком-то смысле соответствует действительности, продолжает едва слышно, словно в полный голос о таких вещах говорить опасно:
— Я вам скажу, то ли народ нынче слабый пошёл, то ли места здесь эти… как их? понтагенные, а часто на этой ветке людям дурно делается.
— Патогенные, — поправляю.
Страница 1 из 5
