Время к полуночи, я злой и утомлённый усаживаюсь на диван в пустом купе. Поезд трогается, за окном мелькают огни вокзальных построек, прожекторов депо, придорожных фонарей. Постепенно стекло чернеет, возникшую тьму лишь изредка разбавляют светлячки полустанков и переездов…
Добавить в моё избранное
16 мин, 26 сек 12381
— Может, так оно и есть. Как знать?
— Ну, я пойду, — вставая, шепчет проводница.
Вагон покачивает, она медленно и неуклюже выходит из купе. Какое-то время вынужден смотреть на её мясистые формы, упакованные в засаленную синюю юбку, на толстые ноги с признаками расцветающего варикоза, на… свиные копыта! там, где ожидал увидеть тапочки или лёгкие туфли.
В ушах вдруг зашумело, начинает подташнивать и трясти; мир тускнеет, становясь расплывчатой чёрно-белой кляксой, в голове селится полнейшая пустота.
Встаю, желая поскорее убраться из кошмарного вагона, шатаясь, как пьяный, иду к выходу.
В тамбуре, у двери, опершись спиной о перегородку, в расстегнутой до неприличия форменной сорочке покуривает тонкую сигаретку с длинным мундштуком другая, молоденькая, проводница. Ниже короткой синей юбчонки свисает натуральный ослиный хвостик с кисточкой, а стройные ножки этой милашки заканчиваются козьими копытцами.
— Куда, красавчик, собрался?
Едва расслышал этот похотливый голосок.
Подмигивает, хихикает:
— Твою станцию отменили — её больше нет.
Пытаюсь пятиться, но тут же упираюсь в закрытую дверь. Дёргаю ручку — заперто.
— Иди ко мне, мой пупсик, — козлоногая встряхивает распущенными русалочьими волосами и эротично облизывает мундштук длинным раздвоенным змеиным языком.
Близкий паровозный гудок заставляет вздрогнуть, раскатом грома разрывает мерное постукивание колёсных пар встречный товарный состав. Поезд замедляет ход, местность за окном наполняется светом фонарей дорожного освещения, прожекторов депо. Всполохи извне в промежутках между вагонами товарняка прорываются в тамбур, создавая ломаную картинку движений козлоногой соблазнительницы.
Встречный прошёл, а на месте «милашки» вдруг оказывается первая проводница, одетая по форме, и даже обутая в чёрные туфли без каблуков. Никаких копыт, никаких хвостов и змеиных языков — мир вернулся в нормальные рамки.
Скрип открываемой ступеньки кажется неожиданно приятным, почти родным, а вокзальные огни — необыкновенно нежными.
Наконец, схожу с поезда. Твёрдый асфальт придаёт уверенности, что окружавшая меня трясина галлюцинаций осталась позади.
Ночь тихая и тёплая, но прохладный сырой ветерок уже начинает прохаживаться по сонным улицам, лёгкие его порывы приятно ласкают лицо; всполохи зарниц приближаются, бормотание далёкого ещё грома становится всё громче и громче. Надвигается настоящая весенняя гроза.
Машина старенькая, но сохранилась хорошо. Таксист не из болтливых, что радует.
Сижу на заднем сиденье, размышляю; гоню прочь мысли о загадочном вагоне, а они всё равно бродят вокруг да около болезненной темы потерянных детей и ищущих их отцов.
Наверно, это выглядит немного странным, но почему-то любую жизненную ситуацию пытаюсь мысленно применить к себе, к своим родным и близким. Мог бы я вот так потерять Егорку?
Вряд ли. Ему уже почти пять, а до сих пор глаз не спускаю, когда мы в пути или просто гуляем, а о Кате и вовсе говорить не приходится — для неё Егорка ценнейшая из земных драгоценностей. Моя мама была такой же. А вот отца совсем не помню — мама говорила, он под поезд попал, плакала и винила во всём себя. Никогда не рассказывала, как именно это произошло, но до самой смерти не могла себя простить. Трагедии с отцом, с раннего детства заставила меня сторониться железной дороги, сам её запах до сих пор наводит на меня тоску и отчаянье. Ездить, конечно, приходится, но по возможности избегаю поездов. И сегодня, если бы в Тукрайске не сломалась машина, то давно был бы дома.
— Приехали, — вдруг повернув голову, словно филин: на сто восемьдесят градусов, объявляет таксист.
Смотрю на него, не в силах ничего сказать.
— Приехали, — повторяет он.
— С вами всё в порядке?
Неестественно изогнув руку, будто она резиновая, филин-таксист машет ладонью у моих глаз.
Осматриваюсь: широкое шоссе, частный сектор, высокое одноэтажное здание с колоннами у входа, похоже на старое почтовое отделение или автобусную станцию. Рождается странное чувство, что это действительно мой дом, но сомнения всё же витают в голове, память прокручивает другие образы: современная квартира на втором этаже, уютная комната с видом на сквер… На всякий случай спрашиваю у таксиста:
— А вы уверены?
— Конечно, — весело отвечает тот.
— Железнодорожный тупик, дом одиннадцать.
Я никогда не жил в Железнодорожном тупике. Или жил? Если таксист говорит, что мы приехали ко мне домой, значит, так оно и есть.
Почему-то нет внутреннего ощущения, что я спятил, хотя у чокнутых, наверное, его не бывает. И сознание не отвергает эту дикую карусель метаморфоз — вроде, всё в порядке вещей, разве что — где-то, что-то, как-то ненормально, но совсем, совсем немножко, чуть-чуть, самую малость.
— Ну, я пойду, — вставая, шепчет проводница.
Вагон покачивает, она медленно и неуклюже выходит из купе. Какое-то время вынужден смотреть на её мясистые формы, упакованные в засаленную синюю юбку, на толстые ноги с признаками расцветающего варикоза, на… свиные копыта! там, где ожидал увидеть тапочки или лёгкие туфли.
В ушах вдруг зашумело, начинает подташнивать и трясти; мир тускнеет, становясь расплывчатой чёрно-белой кляксой, в голове селится полнейшая пустота.
Встаю, желая поскорее убраться из кошмарного вагона, шатаясь, как пьяный, иду к выходу.
В тамбуре, у двери, опершись спиной о перегородку, в расстегнутой до неприличия форменной сорочке покуривает тонкую сигаретку с длинным мундштуком другая, молоденькая, проводница. Ниже короткой синей юбчонки свисает натуральный ослиный хвостик с кисточкой, а стройные ножки этой милашки заканчиваются козьими копытцами.
— Куда, красавчик, собрался?
Едва расслышал этот похотливый голосок.
Подмигивает, хихикает:
— Твою станцию отменили — её больше нет.
Пытаюсь пятиться, но тут же упираюсь в закрытую дверь. Дёргаю ручку — заперто.
— Иди ко мне, мой пупсик, — козлоногая встряхивает распущенными русалочьими волосами и эротично облизывает мундштук длинным раздвоенным змеиным языком.
Близкий паровозный гудок заставляет вздрогнуть, раскатом грома разрывает мерное постукивание колёсных пар встречный товарный состав. Поезд замедляет ход, местность за окном наполняется светом фонарей дорожного освещения, прожекторов депо. Всполохи извне в промежутках между вагонами товарняка прорываются в тамбур, создавая ломаную картинку движений козлоногой соблазнительницы.
Встречный прошёл, а на месте «милашки» вдруг оказывается первая проводница, одетая по форме, и даже обутая в чёрные туфли без каблуков. Никаких копыт, никаких хвостов и змеиных языков — мир вернулся в нормальные рамки.
Скрип открываемой ступеньки кажется неожиданно приятным, почти родным, а вокзальные огни — необыкновенно нежными.
Наконец, схожу с поезда. Твёрдый асфальт придаёт уверенности, что окружавшая меня трясина галлюцинаций осталась позади.
Ночь тихая и тёплая, но прохладный сырой ветерок уже начинает прохаживаться по сонным улицам, лёгкие его порывы приятно ласкают лицо; всполохи зарниц приближаются, бормотание далёкого ещё грома становится всё громче и громче. Надвигается настоящая весенняя гроза.
Машина старенькая, но сохранилась хорошо. Таксист не из болтливых, что радует.
Сижу на заднем сиденье, размышляю; гоню прочь мысли о загадочном вагоне, а они всё равно бродят вокруг да около болезненной темы потерянных детей и ищущих их отцов.
Наверно, это выглядит немного странным, но почему-то любую жизненную ситуацию пытаюсь мысленно применить к себе, к своим родным и близким. Мог бы я вот так потерять Егорку?
Вряд ли. Ему уже почти пять, а до сих пор глаз не спускаю, когда мы в пути или просто гуляем, а о Кате и вовсе говорить не приходится — для неё Егорка ценнейшая из земных драгоценностей. Моя мама была такой же. А вот отца совсем не помню — мама говорила, он под поезд попал, плакала и винила во всём себя. Никогда не рассказывала, как именно это произошло, но до самой смерти не могла себя простить. Трагедии с отцом, с раннего детства заставила меня сторониться железной дороги, сам её запах до сих пор наводит на меня тоску и отчаянье. Ездить, конечно, приходится, но по возможности избегаю поездов. И сегодня, если бы в Тукрайске не сломалась машина, то давно был бы дома.
— Приехали, — вдруг повернув голову, словно филин: на сто восемьдесят градусов, объявляет таксист.
Смотрю на него, не в силах ничего сказать.
— Приехали, — повторяет он.
— С вами всё в порядке?
Неестественно изогнув руку, будто она резиновая, филин-таксист машет ладонью у моих глаз.
Осматриваюсь: широкое шоссе, частный сектор, высокое одноэтажное здание с колоннами у входа, похоже на старое почтовое отделение или автобусную станцию. Рождается странное чувство, что это действительно мой дом, но сомнения всё же витают в голове, память прокручивает другие образы: современная квартира на втором этаже, уютная комната с видом на сквер… На всякий случай спрашиваю у таксиста:
— А вы уверены?
— Конечно, — весело отвечает тот.
— Железнодорожный тупик, дом одиннадцать.
Я никогда не жил в Железнодорожном тупике. Или жил? Если таксист говорит, что мы приехали ко мне домой, значит, так оно и есть.
Почему-то нет внутреннего ощущения, что я спятил, хотя у чокнутых, наверное, его не бывает. И сознание не отвергает эту дикую карусель метаморфоз — вроде, всё в порядке вещей, разве что — где-то, что-то, как-то ненормально, но совсем, совсем немножко, чуть-чуть, самую малость.
Страница 2 из 5
