Семьсот первый километр

Пытаюсь вспомнить, не принимал ли накануне таблетки, не изменился ли вкус табака моих сигарет. Кажется, нет, хотя явные глюки могут означать и отравление консервами, которыми перекусывал в машине.

Нет, это какая-то дурь, наваждение, сон. Точно — сон. Я уснул в поезде, и всё это мне снится, иначе с чего бы это я вдруг стал таким покладистым и неуверенным.

Встряхиваю головой, хлопаю себя по щекам — ничего не меняется.

— Не могли бы вы меня ущ… — обращаюсь к таксисту, но, не закончив фразы, передумываю. Мало ли какие мысли в голове у этого филина с резиновыми руками. Продолжаю, но уже исключительно по делу:

— Что я вам должен?

Вращает какую-то трещотку на панели приборов, вновь выкручивает голову на сто восемьдесят, объявляет:

— Рубль двадцать пять.

Это шутка такая? Сто за рубль считать. Передаю сто пятьдесят:

— Сдачи не надо.

Уставился, как идиот. Губа отвисла, глаза забегали, как у вора, пойманного с поличным.

Включает свет в салоне, тупо смотрит на мои деньги. Или не мои? Я подал обычные сотню и полтинник, а в его руке широкие советские купюры того же номинала.

Проверяю бумажник — нормальные российские деньги.

— С вами всё в порядке? — теперь спрашиваю я.

Раззявил рот, на лице тупое непонимание, машет головой, словно весь словарный запас заклинило где-то в районе гортани.

Открываю дверь, выбираюсь на улицу.

Такси с пробуксовкой срывается с места, быстро исчезает в тёмных переулках.

Пространство заполняют раскаты близкого грома и разноголосица лягушачьего кваканья. Громко. Сколько их здесь — тысяча, сто тысяч? Похоже, рядом болото.

Осматриваюсь. Вспышки зарниц и призрачный свет уличных фонарей позволяет разглядеть, что здание, к которому доставил меня таксист, стоит особняком от других строений, что оно изрядно обветшало: штукатурка расслоилась, местами вовсе отвалилась, колонны покрыты паутиной толстых трещин. Никаких вывесок, типа «Автостанция» или«Почтовое отделение?»…, только колючий прошлогодний бурьян у огромной двустворчатой двери. Наверняка парадным не пользовались добрый десяток лет.

Медленно обхожу по периметру. Спрашиваю себя: зачем я здесь? Почему не попросил таксиста отвести домой? И не могу ответить. Не могу, но подсознательно чувствую, что сейчас я должен быть именно здесь, что это место, это здание чем-то мне дороги.

Вход с торца. Дверь распахнута и, похоже, сорвана с верхней петли. Под ногами хрустит кирпичная крошка. Заглядываю внутрь. Веет сыростью и запустением. Достаточно светло, но откуда исходит этот фосфоресцирующий плотный, как утренний туман, свет? Переступаю порог, отчётливо слышу приглушённые голоса. Касаюсь рукой холодной шершавой стены, свечение усиливается, зеленоватая дымка струится из тонкой трещинки, медленно растворяется в тяжёлом застоявшемся воздухе.

Отсюда не слышно лягушек и грома, сквозь дверной проём не пробивается свет уличного фонаря. Он словно срезан и завис у входа белым пятном, так и не дотянувшись до пола.

Впереди дверь, оттуда и доносятся обрывки фраз. На порог пробивается тонкая полоска света.

Не заперто. Слегка приоткрыв, заглядываю:

Большой зал, поделенный надвое массивными опорными колоннами; бетонный с мраморной крошкой мозаичный пол; чисто, похоже, совсем недавно прохаживались влажной тряпкой; у глухой стены ряд деревянных кресел с откидными сиденьями; застеклённое окошко с надписью «Касса». Видимо, я не ошибся, подумав, что это автостанция.

Мальчишка — годика три-четыре, не больше, бегает вокруг одной из колонн. Хохочет:

— Шамалёт, ву-у-у-нь! Па, я на шамалёте! — ручки в стороны — «летит». Ночь на дворе, а этот крошка-пилот «летает» по залу ожидания.

Большие круглые часы над входом — стильные витые стрелки показывают без четверти десять. Сверяюсь со своими наручными — тридцать пять третьего. Стоят?

— Алёшка, — доносится справа хрипловатый мужской голос, — хватит уже летать. Живо на аэродром и спать!

Тёзка. Я тоже любил вот так изображать лётчика, когда был маленьким, только не папа, а мама требовала срочной посадки в постель.

— Сяс, — отвечает карапуз, заходя на новый виток вокруг колонны. Ещё круг, и он выруливает на посадочную прямую, туда, откуда слышался голос отца. Убежал.

А ведь парадный открыт! Нараспашку! Нет ни бурьяна, ни грязи, и светло на улице — закат в багрянце.

Старичок пыхтит папироской у самого входа. Нормальный с виду старичок — невысокий, щуплый, седая бородка клинышком; комковатый сюртучок, галифе, кирзачи начищены.

Вхожу без опаски. В нос шибают вокзальные запахи, шаги эхом отдаются от крашеных бежевой эмалью стен, выбеленного потолка с серпасто-звездастой лепниной в стиле пятидесятых.

— Здравствуйте, — обращаюсь к старичку.

— И тебе не хворать, — отвечает.