Семьсот первый километр

— Городской? — тут же спрашивает, окинув меня быстрым взглядом.

— Городской, — отвечаю.

— А я вижу. Одёжа на тебе дюже ладная, и здоровкаешься интеллигентно. Дачник, поди? Домой, в город, собрался?

— Вроде того, — отвечаю.

— Так тебе теперь к рынку топать надобно. Оттуда, бог даст, на перекладных доберёшься.

Демонстративно осматриваю зал ожидания, старик так же осматривает меня.

— Закрыли станцию, парень. Нет её больше, — поясняет он.

— А вы?

— Я, брат, живу здесь. Приказом по министерству прописан в бывших апартаментах начальника станции. Вишь как оно бывает — на пенсии себя чином почувствовал: в кабинете стол и кресло, и лампа, и телефон — чем тебе не чин, а? Вона и стрелочник в подчинении имеется, видал, небось, сорванец его по залу бегает. Но это покуда ветку совсем не закрыли, покуда дальние пассажирские от города идут. Да ты худого не подумай, при деле я. Глянь вона, пути разбирать начали, так я сторожую, чтоб народное добро не растащили.

— Пути? — переспрашиваю с недоумением.

— Какие пути?

— Чудак человек, — хмыкает старик.

— Рельсы да шпалы, столбы с проволокой, семафоры… Как на Лоховицах мост новый поставили, так эту ветку на разбор пустили. Теперь «семьсот первый километр» там — на Лоховицах.

Долго и тупо смотрю на табличку над противоположной дверью: «Выход к поездам».

Поворачиваюсь к старику, а того и след простыл. Даже едкого дыма его папирос не осталось. Выглянул за дверь. Крыса неспешно идёт от здания к палисаднику. Остановилась, безразлично поглядывает в мою сторону. Чёрные бусинки хитрых глаз блестят в отсветах заката.

Пересекаю зал, выхожу на перрон — обычная станция с паутиной сортировочных путей, часть из которых, действительно, разобрана. Семафоры справа, семафоры слева, на столбах у первого пути водоналивные шланги, поодаль угольный бункер, почтовые тележки посреди платформы, скамейки у стен вокзала, — всё как везде, всё как обычно.

— Ву-у-у-у-нь, — слышится из-за угла. Карапуз ещё «летает».

Чувствую чей-то пристальный взгляд. Оглядываюсь — никого, но ощущение становится ярче, насыщенней. Осматриваюсь. Нет — везде пусто, лишь неясный прозрачный волнистый абрис, словно исходящий под палящим солнцем от земли парок поднимается над моей тенью.

Но откуда взялась сама тень? Закат по ту сторону вокзала, освещение ещё не включали. Откуда здесь тень?

— Ву-унь, ву-у-у-у-нь, — доносится вновь, и на перрон выбегает тот самый карапуз в синих штанишках.

— Лёшка! Я кому сказала — марш домой! — слышится следом, и этот строгий голос заставляет вздрогнуть: мама?!

Замираю, жду — вот-вот она появится.

Выходит… Стройная красивая девушка лет двадцати пяти — точь-в-точь моя мама, только совсем, совсем молодая. Встряхивает головой, собирает в хвостик рассыпавшийся волосы — жесты, манера держаться, выражение лица — моя мама!

— Дя, я на шамалёте, — «облетая» вокруг меня, лопочет карапуз. Вглядываюсь в его личико, в памяти всплывает семейный альбом и старые чёрно-белые фотографии, где вот таким же сорванцом я бегаю по бабушкиной даче, таскаю кошку за хвост, плачу исцарапанный… — Мама, — шепчу одними губами, боясь, что она услышит; подумает, ненормальный, ведь так не бывает, так просто не может быть! Не может, потому что её маленький Алёшка вот он — бегает, играет, а я? Я старше её самой, старше отца — ему было чуть за тридцать, когда погиб. Значит… Выходит, я вернулся в прошлое! В своё собственное прошлое! Вот так запросто сел в поезд и приехал в мир детства, где я сам младше своего сынишки — Егорки, и старше собственных родителей! Бред, сумасшествие, кошмар! Но зачем? Зачем я здесь?

— Извините, — говорит мне мама, словно совершенно чужому человеку, и тут же снова окликает карапуза: — Сынка, пойдём, — тянет руку ему навстречу, и он уже «летит» к ней, врезается в ноги, обнимает.

— Сынка, — повторяю чуть слышно. Класса до четвёртого или даже пятого она меня так называла, а потом просто «сын», «сынок», «сынуля», но «сынка» уже нет, словно перерос такое звание… Ушли. Рука в руке. Карапуз вприпрыжку, что-то лопочет — не понять. А мама всё понимает, отвечает и строго, и ласково, как умеют только мамы. Уже ничего не слышу, но понимаю её мимику, жесты не хуже слов.

Подхожу к скамье, замечаю собственное отражение в оконном стекле — у меня большие ослиные уши и чёрные бусинки глаз, как у той крысы. Ошеломлённый, хватаюсь за уши — нормальные, обычные. Вновь ловлю отражение — ослиные! Ассоциативное видение? Мясистые формы проводницы — свиные копыта; её похотливая напарница — козочка, чертёнок и готовая ужалить змея; вертлявый таксист — филин с резиновыми руками; я — осёл, потому что не понял это раньше, но почему крысиные глаза?

Присаживаюсь, продолжая размышлять на тему визуализаций, но снова замечаю тень, которой не должно быть.