Время к полуночи, я злой и утомлённый усаживаюсь на диван в пустом купе. Поезд трогается, за окном мелькают огни вокзальных построек, прожекторов депо, придорожных фонарей. Постепенно стекло чернеет, возникшую тьму лишь изредка разбавляют светлячки полустанков и переездов…
Добавить в моё избранное
16 мин, 26 сек 12384
Я сижу, а она продолжает стоять, словно живёт собственной независимой жизнью. Всматриваюсь в едва различимые призрачные контуры человеческой фигуры, поднимающиеся над ней. Он похож на меня, — рост, телосложение, привычка выставлять правую ногу… Только одет иначе. На мне лёгкий свитер, на нём нечто вроде пиджака, я в кепке, он с непокрытой головой. Стоит, лица не вижу, но чувствую — смотрит на меня. Озноб прохаживается по спине — жутковатое ощущения встречи с привидением.
Справа, метрах в тридцати, появляется мужчина в форменной железнодорожной фуражке, с фонарём и флажками в руках. Идёт в мою сторону. Узнаю того странного типа из поезда. Да, это он, только беззаботный, отчего кажется более высоким и уверенным.
— Алёшка! Ты где спрятался, шалопай? — выкрикивает он, заглядывая за угольный контейнер.
Понимаю, что это мой отец! Цепенею, и смотрю, не в состоянии проронить ни слова. Хочу подсказать, что, мол, мама домой увела, но не могу: во рту пересохло, ком подступил к горлу, навернулась слеза, затряслись руки.
Существо над тенью вдруг начинает обретать объём и цвет, так снимок проявляется на фотобумаге — неторопливо, но с каждой секундой всё отчётливей и ярче. Он полупрозрачен, но теперь вижу лицо — моё собственноё лицо! усталое, морщинистое.
Медленно подплывает: не идёт, а именно парит над землёй. Смотрю на него как, наверное, смотрит кобра на дудку факира — с напряжённой сосредоточенностью, в готовности отразить нападение, не отрывая взгляда.
В одно мгновение исчезает всё: и тень, и отец, и вокзал, и небо, и земля. Пустота окружает со всех сторон — безразличная и холодная. Ледоколом, взламывающим, выворачивающим огромные пласты целены, перед глазами проносятся воспоминания, в которых у меня был отец, отбрасывая, словно осколки ледяного панциря мои собственные — где его не было. Два меня бьются в одном теле: совладелец крупной консалтинговой компании, от которого из-за нежелания заводить детей ушла уже третья по счёту жена, и я настоящий, мелкий торгаш, приличный семьянин, любящий и любимый отец пятилетнего Егорки.
Мир медленно возвращается, и, терзаемый собственный двойственностью, вижу стоящий у перрона поезд, суетящихся людей, на минутку-другую высыпавших из душных вагонов, отца, продолжающего разыскивать Алёшку. Чувство тревоги наполнило сердце — что-то должно произойти!
Поезд трогается, пассажиры запрыгивают на ступеньки, проходят вагоны, вот уже и последний, дверь открыта… в тамбуре косматый мужчина и маленький мальчик в синих штанишках и пёстрой рубашонке — точь-в-точь как у Алёшки.
— Алёша! Алёшенька! — слышу вопль отца. Он бежит, бежит за поездом, думая, что сын каким-то образом оказался в вагоне.
Сейчас произойдёт то, что лишило меня отца!
Стоит лишь крикнуть, объяснить, что его Алёшка дома, или вскочить, не пустить к поезду, и он останется жив!
Замедленным фильмом, кадр за кадром проходят длинные тягучие мгновенья. Успеваю подумать о том, что произойдёт, если я вмешаюсь:
Неслабые барыши от бизнеса, крутая машина, шикарная квартира, коттедж за городом, уважение, заискивания… Мы слишком разные, слишком непохожие… Я исчезну как личность… Никогда не встречу Катю, родившую мне сына… А Егорка?! Он вообще не родится?!
Светает. Стою на коленях в грязной луже у кромки шоссе. Впереди за трассой видны камыши, мир заполнен гвалтом лягушечьих голосов, молнии разрывают небо, гром грохочет с невероятной силой, ливень бьёт в лицо, а сердце рвётся на части, и в глотке застряло «Прости».
В двух шагах от меня к старому заброшенному зданию бывшего вокзала неспешно шагает большая крыса. Остановилась. Смотрит прямо в глаза. «Ты же любишь собственного сына не меньше, чем твой отец любил тебя», — возникают в голове фраза, будто исходящая от умного животного.
Мимо проносятся автомобили, по ним узнаю современность.
Я вернулся, но мой прежний мир исчез навсегда, и больше не будет той ясности и лёгкости, теперь в нём поселилось тягостное осознание собственного предательства.
Простил бы я Егорку, случись подобное с ним? Безусловно — да. Простил ли отец меня и маму — этого не узнаю никогда, и с этим придётся жить.
Справа, метрах в тридцати, появляется мужчина в форменной железнодорожной фуражке, с фонарём и флажками в руках. Идёт в мою сторону. Узнаю того странного типа из поезда. Да, это он, только беззаботный, отчего кажется более высоким и уверенным.
— Алёшка! Ты где спрятался, шалопай? — выкрикивает он, заглядывая за угольный контейнер.
Понимаю, что это мой отец! Цепенею, и смотрю, не в состоянии проронить ни слова. Хочу подсказать, что, мол, мама домой увела, но не могу: во рту пересохло, ком подступил к горлу, навернулась слеза, затряслись руки.
Существо над тенью вдруг начинает обретать объём и цвет, так снимок проявляется на фотобумаге — неторопливо, но с каждой секундой всё отчётливей и ярче. Он полупрозрачен, но теперь вижу лицо — моё собственноё лицо! усталое, морщинистое.
Медленно подплывает: не идёт, а именно парит над землёй. Смотрю на него как, наверное, смотрит кобра на дудку факира — с напряжённой сосредоточенностью, в готовности отразить нападение, не отрывая взгляда.
В одно мгновение исчезает всё: и тень, и отец, и вокзал, и небо, и земля. Пустота окружает со всех сторон — безразличная и холодная. Ледоколом, взламывающим, выворачивающим огромные пласты целены, перед глазами проносятся воспоминания, в которых у меня был отец, отбрасывая, словно осколки ледяного панциря мои собственные — где его не было. Два меня бьются в одном теле: совладелец крупной консалтинговой компании, от которого из-за нежелания заводить детей ушла уже третья по счёту жена, и я настоящий, мелкий торгаш, приличный семьянин, любящий и любимый отец пятилетнего Егорки.
Мир медленно возвращается, и, терзаемый собственный двойственностью, вижу стоящий у перрона поезд, суетящихся людей, на минутку-другую высыпавших из душных вагонов, отца, продолжающего разыскивать Алёшку. Чувство тревоги наполнило сердце — что-то должно произойти!
Поезд трогается, пассажиры запрыгивают на ступеньки, проходят вагоны, вот уже и последний, дверь открыта… в тамбуре косматый мужчина и маленький мальчик в синих штанишках и пёстрой рубашонке — точь-в-точь как у Алёшки.
— Алёша! Алёшенька! — слышу вопль отца. Он бежит, бежит за поездом, думая, что сын каким-то образом оказался в вагоне.
Сейчас произойдёт то, что лишило меня отца!
Стоит лишь крикнуть, объяснить, что его Алёшка дома, или вскочить, не пустить к поезду, и он останется жив!
Замедленным фильмом, кадр за кадром проходят длинные тягучие мгновенья. Успеваю подумать о том, что произойдёт, если я вмешаюсь:
Неслабые барыши от бизнеса, крутая машина, шикарная квартира, коттедж за городом, уважение, заискивания… Мы слишком разные, слишком непохожие… Я исчезну как личность… Никогда не встречу Катю, родившую мне сына… А Егорка?! Он вообще не родится?!
Светает. Стою на коленях в грязной луже у кромки шоссе. Впереди за трассой видны камыши, мир заполнен гвалтом лягушечьих голосов, молнии разрывают небо, гром грохочет с невероятной силой, ливень бьёт в лицо, а сердце рвётся на части, и в глотке застряло «Прости».
В двух шагах от меня к старому заброшенному зданию бывшего вокзала неспешно шагает большая крыса. Остановилась. Смотрит прямо в глаза. «Ты же любишь собственного сына не меньше, чем твой отец любил тебя», — возникают в голове фраза, будто исходящая от умного животного.
Мимо проносятся автомобили, по ним узнаю современность.
Я вернулся, но мой прежний мир исчез навсегда, и больше не будет той ясности и лёгкости, теперь в нём поселилось тягостное осознание собственного предательства.
Простил бы я Егорку, случись подобное с ним? Безусловно — да. Простил ли отец меня и маму — этого не узнаю никогда, и с этим придётся жить.
Страница 5 из 5
