Ее звали Травка. Впрочем, если быть объективным, сначала ее вообще никак не звали. Это просто был один из кофейно — серых щенков. Пегая варежка на трясущихся ножках.
Добавить в моё избранное
18 мин, 4 сек 15117
Травка недвижимо стояла, раздираемая противоречиями — с одной стороны ей следовала идти за мной и в тоже время она не могла сделать и шажка. Пойдем же, — поманил я рукой и двинул к реке, держа ружье наизготовку, а у самого по спине расползались холодные иголочки страха.
Неизвестный звук меж тем становился все отчетливее и я разобрал вскорости, что это пение и поет женщина, только нельзя было разобрать ни слов, ни мелодии, но было что то завораживающее и чарующее в нем. А я шел и шел, приближаясь к речке и все слышнее была невидимая певица, просто растягивавшая грустную, сквозящую своей пронзительной печалью и тоской песню без слов. Безыскусную, но режущую и рвущую душу.
Подойдя к реке вплотную я оглянулся, но Травки рядом не увидел, не придав тогда этому значения. А спустя миг увидел саму певунью. Река в том месте сделав поворот образовала небольшой плес и на нем то, наполовину в прозрачной воде стояла лицом ко мне девушка и пела.
Заметив меня, она приподняла глаза и улыбнулась кротко и мягко, не прекращая петь и нежно поводя по глади реки кончиками пальцев. Я встал, опустив ружье у самой кромки воды, и совершенно ошарашенный смотрел на незнакомку.
Она была более чем прекрасна! Совершенно нагая, только мокрые волосы, длинные русые волосы облепили тело, составляя всю одежду. Прелестное лицо, очень красивые руки с длинными, чувственными пальцами. А я не испытывал ни малейшего похотливого возбуждения, только благоговейный трепет, нежность и жалость. Ни тени дурной мысли, я любовался девушкой как картиной что ли, и совсем уносило ввысь ее протяжное, жалобное пение. Все выше и выше, и душа моя кружила, и совсем иным становился мир. Не яркие краски, режущие глаз, но приятные полутона. И отходила тревога, оставляя место для удивительного спокойствия и душевного умиротворения.
Словно осознал в этот миг, что вся жизнь прожита неверно и враз все стало на свои места. А она вновь улыбнулась, как то очень особенно, чуть прикусив нижнюю губу и подняв руки, поманила к себе. Ни секунды не раздумывая, я сделал шаг, но не успел даже занести ногу над водой, не то что ее опустить. Темное ядро беззвучно мелькнуло меж нами и врезалось в девушку, обдав меня кучей брызг и выведя из завороженного состояния. Травка! Я не почуял даже, как она прокралась незаметно, и не успел ничего понять, как девушка и собака скрылись под водой. На поверхности образовался гигантский бурун от движения борющихся тел и спустя мгновенье они появились на поверхности.
Но как изменилась девушка! Я завороженный ее пением не видел мертвенной бледности кожи, покрытой кое-где чешуей. Лицо, не лицо даже, а жуткая морда, с острыми зубами, распахнутыми в оскале боли, поскольку в шею чудовища впилась Травка.
Русалка! Я не думал нисколько, и когда в пылу борьбы чудовище повернулось на мгновение ко мне спиной, заслонив собой собаку, я вскинул ружье и спустил оба курка, не почувствовав боли в отбитых скобой пальцах правой руки. Звука слившихся в один выстрелов я не услышал, увидев лишь, как разошлась бледная кожа разорванная свинцом. Спустя мгновение и русалка и Травка скрылись под водой.
Где-то правее, по течению шарахнулась в стороны рыбья мелочь, будто испугавшись речного хищника, и я побежал туда. Снова бурун, но в воде взбаламученной вместе с илом ничего нельзя было разглядеть. Только очертания, плотный клубок тел, слившийся в последней, смертельной схватке. Лихорадочно соображая, я перезарядил ружье и взял его в левую руку, а правой вытащил висевший у бедра острый охотничий нож, но ничего, ничего на поверхности воды не выдавало того, что на глубине шла жестокая схватка.
А потом на середине реки, по течению еще чуть ниже, на поверхность выскочили пузыри воздуха. Вода моментально окрасилась кровью, красной кровью принадлежащей только живому существу, а я заревел, словно зверь и не в силах сдержать свою бессильную ярость, стрелял и стрелял по водной глади, пока не закончились патроны.
Когда я пришел в себя, то осознал, что стою на берегу с пересохшим ртом, сжимая в руках бесполезное уже ружье. В патронниках были пустые гильзы, карманы опустели. Я понимал, что все закончено, но с остатком детской наивности надеялся, что сейчас забурлит вода, вынырнет Травка и выскочив на берег бросится ко мне, обдавая фонтаном брызг. И в тоже время осознавал, что этого уже никогда не случится… Как я добрался до машины, как доехал до дома я не помню. Это просто выпало. Жена увидав мое лицо бросилась раздевать, набрала ванну и подумав мгновенье, налила большой стакан коньяка. Я до сих пор благодарен ей за то, что она ничего не спросила тогда. Как бы ей этого не хотелось. Я все равно не смог бы ответить. А позже на все ее робкие попытки я только махал головой, сглатывая подкативший к горлу комок. И она понимающе замолкала.
Часто я спрашивал себя — мог ли я сделать что то, что спасло собаку? Да. Только если бы не пошел к реке, прислушавшись к собачьему предчувствию.
Неизвестный звук меж тем становился все отчетливее и я разобрал вскорости, что это пение и поет женщина, только нельзя было разобрать ни слов, ни мелодии, но было что то завораживающее и чарующее в нем. А я шел и шел, приближаясь к речке и все слышнее была невидимая певица, просто растягивавшая грустную, сквозящую своей пронзительной печалью и тоской песню без слов. Безыскусную, но режущую и рвущую душу.
Подойдя к реке вплотную я оглянулся, но Травки рядом не увидел, не придав тогда этому значения. А спустя миг увидел саму певунью. Река в том месте сделав поворот образовала небольшой плес и на нем то, наполовину в прозрачной воде стояла лицом ко мне девушка и пела.
Заметив меня, она приподняла глаза и улыбнулась кротко и мягко, не прекращая петь и нежно поводя по глади реки кончиками пальцев. Я встал, опустив ружье у самой кромки воды, и совершенно ошарашенный смотрел на незнакомку.
Она была более чем прекрасна! Совершенно нагая, только мокрые волосы, длинные русые волосы облепили тело, составляя всю одежду. Прелестное лицо, очень красивые руки с длинными, чувственными пальцами. А я не испытывал ни малейшего похотливого возбуждения, только благоговейный трепет, нежность и жалость. Ни тени дурной мысли, я любовался девушкой как картиной что ли, и совсем уносило ввысь ее протяжное, жалобное пение. Все выше и выше, и душа моя кружила, и совсем иным становился мир. Не яркие краски, режущие глаз, но приятные полутона. И отходила тревога, оставляя место для удивительного спокойствия и душевного умиротворения.
Словно осознал в этот миг, что вся жизнь прожита неверно и враз все стало на свои места. А она вновь улыбнулась, как то очень особенно, чуть прикусив нижнюю губу и подняв руки, поманила к себе. Ни секунды не раздумывая, я сделал шаг, но не успел даже занести ногу над водой, не то что ее опустить. Темное ядро беззвучно мелькнуло меж нами и врезалось в девушку, обдав меня кучей брызг и выведя из завороженного состояния. Травка! Я не почуял даже, как она прокралась незаметно, и не успел ничего понять, как девушка и собака скрылись под водой. На поверхности образовался гигантский бурун от движения борющихся тел и спустя мгновенье они появились на поверхности.
Но как изменилась девушка! Я завороженный ее пением не видел мертвенной бледности кожи, покрытой кое-где чешуей. Лицо, не лицо даже, а жуткая морда, с острыми зубами, распахнутыми в оскале боли, поскольку в шею чудовища впилась Травка.
Русалка! Я не думал нисколько, и когда в пылу борьбы чудовище повернулось на мгновение ко мне спиной, заслонив собой собаку, я вскинул ружье и спустил оба курка, не почувствовав боли в отбитых скобой пальцах правой руки. Звука слившихся в один выстрелов я не услышал, увидев лишь, как разошлась бледная кожа разорванная свинцом. Спустя мгновение и русалка и Травка скрылись под водой.
Где-то правее, по течению шарахнулась в стороны рыбья мелочь, будто испугавшись речного хищника, и я побежал туда. Снова бурун, но в воде взбаламученной вместе с илом ничего нельзя было разглядеть. Только очертания, плотный клубок тел, слившийся в последней, смертельной схватке. Лихорадочно соображая, я перезарядил ружье и взял его в левую руку, а правой вытащил висевший у бедра острый охотничий нож, но ничего, ничего на поверхности воды не выдавало того, что на глубине шла жестокая схватка.
А потом на середине реки, по течению еще чуть ниже, на поверхность выскочили пузыри воздуха. Вода моментально окрасилась кровью, красной кровью принадлежащей только живому существу, а я заревел, словно зверь и не в силах сдержать свою бессильную ярость, стрелял и стрелял по водной глади, пока не закончились патроны.
Когда я пришел в себя, то осознал, что стою на берегу с пересохшим ртом, сжимая в руках бесполезное уже ружье. В патронниках были пустые гильзы, карманы опустели. Я понимал, что все закончено, но с остатком детской наивности надеялся, что сейчас забурлит вода, вынырнет Травка и выскочив на берег бросится ко мне, обдавая фонтаном брызг. И в тоже время осознавал, что этого уже никогда не случится… Как я добрался до машины, как доехал до дома я не помню. Это просто выпало. Жена увидав мое лицо бросилась раздевать, набрала ванну и подумав мгновенье, налила большой стакан коньяка. Я до сих пор благодарен ей за то, что она ничего не спросила тогда. Как бы ей этого не хотелось. Я все равно не смог бы ответить. А позже на все ее робкие попытки я только махал головой, сглатывая подкативший к горлу комок. И она понимающе замолкала.
Часто я спрашивал себя — мог ли я сделать что то, что спасло собаку? Да. Только если бы не пошел к реке, прислушавшись к собачьему предчувствию.
Страница 4 из 5
