Проклятый дом

Люди лишь выдумывают, дома строят, прячутся за множественными оболочками личин своих, стонут от случайно порвавшегося, от случайно обнажившегося, тайного, запретного. А черви насыщают свои примитивные желудки и нет им разницы человек ты или такой же как и они червь, грызущий сам себя, за собственный хвост. Не знающий, не ведающий где начало его, а где конец. Не способный разомкнуть этот круг перерождения, вечный круг, вечное кольцо, вечные призраки прошлого и духи настоящего сосредоточенные в одном лишь кольце, в черве, копошащемся в твоих мозгах, извивающемся, ползающем по кругу, не знающем, что пожравший себя целиком навсегда обретёт бессмертие. И нет смерти у того, кто уже мёртв, нет жизни у того кто не живёт, и нет мыслей, нет желаний, бессмертие, без-жизние, без-существование. Только разорвавший этот круг поймёт и познает все грани пустоты вечности. И будет он смотреть на этот мир без глаз, слышать без ушей, дышать без легких, т. к. будет он всем. Пустотой. Многогранной безликой пустотой.

А крысы, мерзкие алчущие зверки — всего лишь воплощение душ мрачных паломников, ринувшихся сюда за Его даром.

Дверь распахнулась от пинка ногой и с грохотом захлопнулась. Отдышавшись, Алиса чиркнула зажигалкой и осмотрелась: книги, библиотека, перевернутые металлические ящики с документами. Горькая пыль снова с кашлем вырвалась из лёгких.

Свеча давала слабую надежду. Длинные тени бумажными листьями затрепетали в панике и с шорохом расползались по стенам, забираясь в еле заметные щели. Дыхание сбивалось от пустивших корни, множащихся в лёгких спор. Пожелтевшая пачка истлевших документов рассыпалась по столу. Даты не разборчивыми кляксами мелькали между вековых листов. Фотографии, заметки, дневники — всё пожелтело и превращалось в прах, рассыпающийся в руках вечности. Лишь на некоторых фото еле различалась женщина в круглых очках и в шляпе в стиле Steampunk, выразительный мужчина с длинными чёрными волосами. Они улыбались, держа в руках мёртвую девочку, сгустки вместо глаз, чёрный рот кричащей дырой силился воззвать о помощи, либо низвергнуть проклятие. На другом фото лежал мужчина с обнаженным торсом покрытый крысами, на обратной стороне читалась надпись «Помни». А вот девушка, уже без очков, стянутая веревкой шея, а глаза, смотрят прямо ей в душу весёлым взглядом безумия. Ох, это же библиотека и тот стул. Алиса вскочила, чуть не выронив свечу.

Звон разбитого стекла резанул слух, это ветер пытался поддержать свою любимицу. Он лишь хотел ласково постучать в окно. Безрассудный ветер.

Успокоившись и пролистав несколько уцелевших страниц дневника, Алиса нашла рисунки, видимо Анны, повесившейся экзорцистки. Маска, но нет лица, нет глаз, нет рук. Только надпись «ОН здесь» на обороте.

Тишина, неожиданно навалилась тишина, давящая уши и сжимающая голову, и хорошо бы сглотнуть, чтобы выровнять давление, но глотать абсолютно нечего. Язык прилип к небу и только кровь ещё сыпалась, упругим бересклетом разбегаясь по полу. Алиса поднесла окровавленный палец к губам, глотая и высасывая солёные капли.

— Тварь!— снова повторила она.

Оглушающая пустота убрала руки с ушей, и пронзительный писк заполнил пространство, громкий, пронзительный писк, неожиданно она поняла, что кричит сама, сжимая уши собственными руками. Судорожно ища упавшую свечу и чиркая зажигалкой, девушка всё же зажгла её. А писк всё звенел в её голове. Библиотека расширялась на глазах. В дальней стене темнела дверь, и уходила лестница в глубины вечности. Гнилостное дыхание темноты отталкивало, судорожный холод заползал под одежду, но терять было уже ничего. Вернуться бы к крысам и быть сожранной или же рискнуть и выбраться отсюда живой.

Ветер, не имеющий более возможности наблюдать за событиями, с отчаяньем ударил в окно, желая призвать к благоразумию девушку не спускаться в глубины царящего потустороннего мрака. Но тщетно, ещё одно стекло вылетело, забрызгав осколками пыльный пол, а Алиса, испугавшись, побежала со всех ног по лестнице в низ, рискуя оступиться и сломать себе шею.

Хлюпающая жижа обволакивала берцы, ноги увязали по щиколотку в кишках источавших смрад и вонь. Согнувшись пополам она вывернула наружу свой без того пустой желудок. Задрожавшими пальцами она тёрла виски по очереди, чтобы хоть как-то не потерять сознание от царившего кругом пиршества разложения и смерти. Поскользнувшись на очередных слизких кишках она растянулась на полу. Свечка откатилась в сторону и потухла.

— Это конец — пронеслось у неё в голове.

Тысячи жадных зубок впивались в нежную кожу, разрывая её стонущую отчаяньем плоть. Кусочки, растащенные по норам и переваренные жадными желудками, насытившимися желудками, лениво отгрызающими кусочки от ещё живой, ещё дышащей горьким запахом поражения, ещё мечтающей встать на ноги и стряхнуть с себя копошащуюся массу.

Осознание не тронутой целостности пришло само собой.