Зверь и Даниель

Смеется Груя, приплясывает так, что грудки колыхаются. А потом и к озеру все сорвались. Груя ледяной водой в товарок брызжет, а девки и довольны — визжат, как молочные поросята перед свадьбой. И так Груюшка в лунном сиянии хороша — глаз не отвести. Век бы глядеть! Но у Солидара не то, что века — и часа лишнего нет. Сглотнул он тоскливо, осторожно ветки куста, в котором прятался, отпустил и на свою тропинку вернулся.

Стучит в голове у Сола непрошенная мысль — если сегодня Зверь-Даниель не явится, значит напрасно всё сделанное. А тут еще Груюшка перед глазами во весь рост стоит-дразнит, всех девок краше. Зря год молодой потерян, зря он дал себя на смех всей Каверне поднять. Надежды не останется — на большую дорогу пойдёт! Скрипнул зубами Сол, упрямо головой мотнул — раз пришел, надо дело делать. Сплел он из обид и надежды аркан для Даниеля и на дудке пуще прежнего заиграл. Отзвенела последняя нота, а в дубраве ни веточка не колыхнулась, ни один сухой сучок не треснул. Обманул дядько Рыгор. За пятачок вдобавок к дуде сказку и грустную песенку подарил. А сам он и рад был обмануться. Не зря над ним земляки потешались. От досады Солидар размахнулся и отшвырнул дудку куда подальше. По мановению самый пушистый куст встрепенулся. Присмотрелся Сол и понял, что это не куст вовсе, а зверь дивный. Не то олень, не то козел — рога оленьи, ветвистые, а с нижней губы бородища аж до копыт бело-горючих свисает. Шкура у зверя зеленая — под цвет весенней листвы — и сверкает в лунном свете, как смарагдами усыпана. Глазищи на полморды — огромные — и горят, что уголья.

Страшновато стало Солу, коленки затряслись, не оставил он себе пути назад. Подошел к Даниелю, левую руку осторожно к звериному лбу протянул. Только шерстинки между рогов рвать не стал, а почесал зверя так, как мамкиному козлу Сидору любо. Чудо-зверь фыркнул, с ноги на ногу переступил, но не убежал. Глядь, а огонь в его глазах притух, даже ресницы заметны стали — длинные, длиннее, чем у Груюшки. Дружбою отвечал зверь. Сама доверчивость раньше лишь ласку да доброту видевшая. Сол к Даниелю еще на шаг ближе ступил, руку со лба на шею опустил. Поглаживает он зверя, почесывает, тот от удовольствия запыхтел и прищурился. И в этот самый момент выхватил Сол из-за пазухи остро отточенный нож и резанул прямо по доверчиво выставленному горлу. Кровь звериная струей в лицо ему плесканула, по рукам иудиным пузырями зашипела.

Не только предательством пахло в тот день в доме Солидаровой матери. Учуять можно было похлёбку мясную, наваристую. Не всей же деревне папоротник в святую ночь есть. И сидел в красном углу Солидар, хлебал питьё медовое из алатыревого копыта, кашлял, пытаясь смесь ядрёную, набив соломинку, тянуть. Понял в этот день парень молодой, что никому он ни в ответе, ни тому кого приручил, ни тому кем был приручён. На коленях у него стояла голова Даниеля. Ничего волшебного в отрезанной козлиной башке не было — мутные багровые глаза, слипшаяся от крови бородища, вывалившийся из приоткрытой пасти серый язык. Сол был изрядно пьян и говорил громко и медленно, чуть растягивая отдельные буквы:

— Думаешь, я дурррак? Заррезал ррябу, нессущую золотые яйца? Неее, брат. Я умный. Оочень умный. Кто тебя, зверь, поймет. Ты ж ызверь? И мозги у тебя изуверские. Добррое у меня желание или зллое? Превратись ты в Черрного Коззла… На… зиккурат или как там тебя? Тут мне и каюк. Копец. Аммм. А вот фиг! Ну, зъил? Теперь я тебя нням. Козёл ты! На, продажная! А за диковииную шкурру с ррогами бояррин Словишш пятьдесят золотых отмеряет. Тут и на новую хату, и на ссвадебку, и еще дддеткам останется. Да убоится жена, тьфу, Груюшка-Грунька… Хы. Мамка, где Грунька-а-а.

— Скоро-скоро, кума уж за свахами побежала.

Сол довольно икнул, перехватил сползшую с колен голову и начал по-новой:

— Думаешь, я дурррак? Нееет, брат Даниель. Солидар ууумный. Оочень умный.