Любовь и смерть

Он пытался вспомнить ее лицо, воскресить ее хотя бы в памяти, но в мыслях вставала только черная беспросветная пустота. Жак сказал, что она умерла от чумы, но Мишель никак не мог представить себе Изабеллу с черными язвами на лице, бледную, умирающую в одиночестве. Нет, для него она всегда останется такой, какой он видел ее в последний раз, обернувшись через плечо. Тонкая фигурка в белом платье, с летящими по ветру волосами… Тонущая в закатном солнце. И неумолимо перед внутренним взором вставала засыпанная мелом яма. Сгоревший, покинутый и проклятый дом. Изабелла… Несколько раз из башни выходили слуги и воины и пытались уговорить Мишеля зайти в дом. Но он их просто не слышал. Оруженосцем овладела какая-то странная тоска, когда боль и отчаяние достигли крайнего предела, и болеть сильнее душа уже просто не может. Становилось все холоднее, первые снежинки сыпались с неба и каплями слез таяли в лужах. Небо плакало о том, чего никогда не вернуть, и хотелось только одного — заснуть и никогда не просыпаться, раствориться в этом дожде без остатка, так чтобы проснуться утром — увидеть улыбку Изабеллы, чтобы не было никакой чумы. Никакого расставания.

Мишелю случалось скорбеть о смерти соратников, доводилось нести смерть самому. Но это была честная смерть в бою, к которой готов каждый воин, и особенно каждый рыцарь. Но никогда не было так больно оттого, что человек ушел навсегда. Вновь и вновь он вспоминал каждую встречу с невестой, каждое ее слово, каждую улыбку. И все чаще вместо ее лица видел в мыслях изъеденный язвами череп. Мужчине не достойно плакать, и только эта мысль не давала упасть на колени и завыть во весь голос.

… Откуда-то сбоку раздались шаги. Меньше всего хотелось сейчас с кем-то разговаривать и кому-то отвечать, поэтому Мишель просто закрыл глаза и уткнулся лицом в колени.

Плохо?

Голос был незнакомый, полный сочувствия и предупредительности. Мишель не стал отвечать на глупый вопрос. Плохо? Да нет слов в мире, чтобы передать эту боль!

Ты любил ее, и она любила тебя. Так ведь?

Мишель открыл глаза и сфокусировал взгляд на говорившем. В нескольких шагах от него прямо на каменных плитах двора сидел мужчина средних лет, с короткими темными волосами, в промокших насквозь темно-синих штанах и черной рубахе странного покроя. Его темные глаза пристально смотрели на Мишеля, и было во взгляде что-то, что не давало сразу бросить в драку за оскорбительные вопросы. И было что-то смутно знакомое в этом простом, гладко выбритом лице, в этих глазах, тонких губах и впалых щеках.

Кто ты? — Мишель сам удивился, как хрипло прозвучал его голос.

Я хочу помочь тебе, рыцарь, — Губы собеседника чуть дрогнули, словно репетирую одобряющую улыбку, которая в любой момент может исчезнуть, если окажется неуместной.

Мишель мельком подумал, что его именуют не принадлежащим ему титулом. И тут же горько застонал. Все титулы, все почести и все сокровища мира готов он был сейчас променять на одно — на живую Изабеллу рядом.

— Уйди, кто бы ты ни был. Помочь мне сейчас может только сам Господь.

— Мишель снова закрыл лицо руками. Ну почему его никак не могут оставить в покое?

— Твоя Изабелла сейчас там, наверху. В вечном свете, где нет ни боли, ли страданий. Она смеется и совсем уже не помнит о своей мучительной смерти… Поверь мне, ей сейчас хорошо. Там. А ты — здесь, на земле. Ты ведь молод и силен, ты герой. Тебе будет рада любая — зачем ты терзаешь память ушедшей?

— Замолчи! — Мишель вскочил на ноги, готовый то ли броситься на богохульника, то ли завыть в отчаянье. Главное — не слышать, не слышать проклятого вкрадчивого голоса.

Его собеседник склонил голову к плечу и удивленно вскинул брови:

— Не хочешь? Ты действительно так любил ее, что будешь хранить ей верность даже после ее смерти?

Если бы в этом голосе была хоть тень насмешки, Мишель разорвал бы бродягу голыми руками. Но насмешки не было, было искреннее недоумение. И потому оруженосец гордо выпрямил спину, шагнул вперед и громко, словно принося присягу королю, произнес:

— Я и сейчас люблю ее! Клянусь всеми силами небесными, что никогда не забуду любви к Изабелле, моей единственной и вечной возлюбленной, что всегда буду верен ей, и пусть Небеса соединят нас!

Глаза Мишеля пылали, он приносил самую святую для себя клятву, и ничто в целом мире не могло поколебать его решимости. На миг он подумал, как же величественно должен выглядеть сейчас со стороны — гордый воин, стиснув кулаки и непокорно вскинув голову, противостоит натиску бури и ливня, и клянется вечной клятвой… Его собеседник долго молчал. И заговорил, только когда Мишель вернулся к действительности и переступил с ноги на ногу, чтобы не намокнуть в глубокой луже.

— Красивые слова, — тонкие губы едва дернулись, и вся тяжесть вселенной вновь обрушилась на плечи. Слова ничего не изменят… Мишель бессильно опустился на ступени.