— Вы на следующей выходите? — услышал я голос в тесно набитом вагоне метро.
Добавить в моё избранное
16 мин, 45 сек 15436
Я тоже.
Поезд оказался наполовину заполненный, и я не смог в него забраться. Только в четвертый. Когда он приезжал, людей там было мало, и на станции оставалось не так уж и много. Так что, в вагоне стало достаточно свободно. Давки не было вовсе.
К этому времени выстрелы перестали доноситься с улицы и люди немного успокоились. По крайней мере, паника пропала, хотя все были на нервах.
Мне же было совершенно наплевать на всеобщую панику. Для меня не имело ни малейшего значения все эти переживания насчет странных происшествий в метро. Пусть в городе пальба, а люди в ужасе — мне не до них.
Все мысли заняты Машей. Я не могу обращать внимания на весь творящийся хаос, когда горечь потери столь сильна. Какой уж тут ужас, творящийся вокруг, когда мне нанесена столь глубокая рана?
Три часа горит костер в часовне Там, где перевернут черный крест.
Три часа свободы есть у зомби, Чтоб вершить свой страшный судный месть.
В наушниках играл хэви метал, но слова песен проносились мимо ушей. Облокотившись на стекло, я тупо уставился в окно. Ряды несущихся мимо проводов сливались в одну темно-серую полосу. Но и она начала постепенно ускользать от взора — зрение искажала безвольно накатившая на глаза влага. Я закрыл их, вытер слезы, тяжело вздохнул. Дышать было тяжело, а сердце стучало очень сильно.
Я ослеп от любви к Маше и не заметил, как ускользает мое счастье. Я так сильно полюбил девушку, что забыл одну очень простую вещь. Все, что имеет начало, имеет и конец. Жизни без смерти не бывает.
И счастья без горя тоже.
Получается, любви без разлуки не существует… О, как бы мне не хотелось в это верить!
Но я забыл, что белые полосы постоянно сменяются черными. Они взаимны, являются одним целым, пускай и имеющим границы, порой являющиеся до адской боли резкими.
Счастье и горе — одно целое, взаимное живущее друг с другом. Только вот кто здесь симбиот, а кто хозяин, решает сам человек. Я хочу верить, что печаль у меня — лишь паразит радости, но почему-то кажется, что все наоборот. Счастье возникло в повседневном мире грусти. И исчезло. В конце-концов, не горе же возникло в постоянном счастье? Человек не может быть счастлив постоянно — ему мешают его же мысли, создающие иллюзию повседневной печали. Получается, что счастье — явление, могущее быть всегда… А горе лишь изредка появляется, и его убить не представляет проблем. Значит трагедия — паразит радости?
Поезд, не притормаживая, пролетел мимо остановки. Убитый горечью, я тупо смотрел на проносящуюся мимо станцию. Гнетущие чувства были столь сильны, что я не ощутил никакого шока от увиденного.
ОМОНовцы, встав в ряд у выхода в город, расстреливали идущих на них людей. Но на платформе посетители метро не показывали какие бы то не было признаки страха. Они с непоколебимой уверенностью медленно шли навстречу расстреливающих их ментов. Короткая очередь попала одному человеку в голову. Верхнюю часть черепушки снесло; окровавленные мозги попали на лица сзади идущих. Человек замертво упал, его пальцы начали конвульсивно подергиваться.
Другому человеку непродолжительная очередь угодила в плечо. Отделившаяся от тела рука упала поодаль, брызнула кровь, разлетелись куски мяса. Из плеча торчала кость, но кровь не хлестала, как я привык видеть в боевиках, а лишь слегка сочилась.
Только что лишившийся руки человек двинулся вперед, как ни в чем не бывало.
Лицо его излучало полное спокойствие. Впрочем, как и лица других. Кому из народа на платформе сносило головы, кому очередь устремлялась в грудь. Но одна вещь оставалась неизменной — они, не смотря ни на что, в большинстве своем продолжали медленно идти к ОМОНу.
Мимо меня пронеслась чья-то физиономия. Совсем рядом от вагона… Удар, треск стекла, и на окне остался кровавый шлейф.
Какой-то умалишенный повернулся к несущемуся мимо поезду и кинулся на вагон. Прямо на меня. Во взоре застыло его оскаленное лицо, налитые кровью глаза. Но поезд мчал слишком быстро — попал обезумевший человек в следующую дверь. Произошло все мгновенно: звон бьющегося стекла, торчащая из окна оскаленная голова… но тут закончилась платформа, и человека ударило о стенку.
Обезглавленное тело осталось на станции, а голова, оставляя кровавые пятна, покатилось по вагону. Челюсть непроизвольно сокращалась, делая кусательные движения, а уже мертвые глаза смотрели вперед.
Я и не заметил границу между сравнительной тишиной и заглушающий шум мчащегося по тоннелю поезда вопль пассажиров.
Достав mp3-плеер, с досадой посмотрел на экран. Батарейка села. Убрав в карман наушники, я тяжело вздохнул и, прижавшись спиной к двери, получше устроился на полу вагона. Поезд стоял в тоннеле уже порядка двух часов. Мне надоело выслушивать разговоры пассажиров об Апокалипсисе — я хотел забыться. Забыть, что меня бросила девушка, забыть, что сейчас творятся непонятные, но ужасные вещи, забыть, что построенные планы разрушены.
Поезд оказался наполовину заполненный, и я не смог в него забраться. Только в четвертый. Когда он приезжал, людей там было мало, и на станции оставалось не так уж и много. Так что, в вагоне стало достаточно свободно. Давки не было вовсе.
К этому времени выстрелы перестали доноситься с улицы и люди немного успокоились. По крайней мере, паника пропала, хотя все были на нервах.
Мне же было совершенно наплевать на всеобщую панику. Для меня не имело ни малейшего значения все эти переживания насчет странных происшествий в метро. Пусть в городе пальба, а люди в ужасе — мне не до них.
Все мысли заняты Машей. Я не могу обращать внимания на весь творящийся хаос, когда горечь потери столь сильна. Какой уж тут ужас, творящийся вокруг, когда мне нанесена столь глубокая рана?
Три часа горит костер в часовне Там, где перевернут черный крест.
Три часа свободы есть у зомби, Чтоб вершить свой страшный судный месть.
В наушниках играл хэви метал, но слова песен проносились мимо ушей. Облокотившись на стекло, я тупо уставился в окно. Ряды несущихся мимо проводов сливались в одну темно-серую полосу. Но и она начала постепенно ускользать от взора — зрение искажала безвольно накатившая на глаза влага. Я закрыл их, вытер слезы, тяжело вздохнул. Дышать было тяжело, а сердце стучало очень сильно.
Я ослеп от любви к Маше и не заметил, как ускользает мое счастье. Я так сильно полюбил девушку, что забыл одну очень простую вещь. Все, что имеет начало, имеет и конец. Жизни без смерти не бывает.
И счастья без горя тоже.
Получается, любви без разлуки не существует… О, как бы мне не хотелось в это верить!
Но я забыл, что белые полосы постоянно сменяются черными. Они взаимны, являются одним целым, пускай и имеющим границы, порой являющиеся до адской боли резкими.
Счастье и горе — одно целое, взаимное живущее друг с другом. Только вот кто здесь симбиот, а кто хозяин, решает сам человек. Я хочу верить, что печаль у меня — лишь паразит радости, но почему-то кажется, что все наоборот. Счастье возникло в повседневном мире грусти. И исчезло. В конце-концов, не горе же возникло в постоянном счастье? Человек не может быть счастлив постоянно — ему мешают его же мысли, создающие иллюзию повседневной печали. Получается, что счастье — явление, могущее быть всегда… А горе лишь изредка появляется, и его убить не представляет проблем. Значит трагедия — паразит радости?
Поезд, не притормаживая, пролетел мимо остановки. Убитый горечью, я тупо смотрел на проносящуюся мимо станцию. Гнетущие чувства были столь сильны, что я не ощутил никакого шока от увиденного.
ОМОНовцы, встав в ряд у выхода в город, расстреливали идущих на них людей. Но на платформе посетители метро не показывали какие бы то не было признаки страха. Они с непоколебимой уверенностью медленно шли навстречу расстреливающих их ментов. Короткая очередь попала одному человеку в голову. Верхнюю часть черепушки снесло; окровавленные мозги попали на лица сзади идущих. Человек замертво упал, его пальцы начали конвульсивно подергиваться.
Другому человеку непродолжительная очередь угодила в плечо. Отделившаяся от тела рука упала поодаль, брызнула кровь, разлетелись куски мяса. Из плеча торчала кость, но кровь не хлестала, как я привык видеть в боевиках, а лишь слегка сочилась.
Только что лишившийся руки человек двинулся вперед, как ни в чем не бывало.
Лицо его излучало полное спокойствие. Впрочем, как и лица других. Кому из народа на платформе сносило головы, кому очередь устремлялась в грудь. Но одна вещь оставалась неизменной — они, не смотря ни на что, в большинстве своем продолжали медленно идти к ОМОНу.
Мимо меня пронеслась чья-то физиономия. Совсем рядом от вагона… Удар, треск стекла, и на окне остался кровавый шлейф.
Какой-то умалишенный повернулся к несущемуся мимо поезду и кинулся на вагон. Прямо на меня. Во взоре застыло его оскаленное лицо, налитые кровью глаза. Но поезд мчал слишком быстро — попал обезумевший человек в следующую дверь. Произошло все мгновенно: звон бьющегося стекла, торчащая из окна оскаленная голова… но тут закончилась платформа, и человека ударило о стенку.
Обезглавленное тело осталось на станции, а голова, оставляя кровавые пятна, покатилось по вагону. Челюсть непроизвольно сокращалась, делая кусательные движения, а уже мертвые глаза смотрели вперед.
Я и не заметил границу между сравнительной тишиной и заглушающий шум мчащегося по тоннелю поезда вопль пассажиров.
Достав mp3-плеер, с досадой посмотрел на экран. Батарейка села. Убрав в карман наушники, я тяжело вздохнул и, прижавшись спиной к двери, получше устроился на полу вагона. Поезд стоял в тоннеле уже порядка двух часов. Мне надоело выслушивать разговоры пассажиров об Апокалипсисе — я хотел забыться. Забыть, что меня бросила девушка, забыть, что сейчас творятся непонятные, но ужасные вещи, забыть, что построенные планы разрушены.
Страница 4 из 5
