«Я, я, я, он, он, он, она, она, она, мой, моя, мне, ему» — это дешевый хоррор, который мне нравится превращать в великое немногословное кино.
Добавить в моё избранное
16 мин, 31 сек 16627
Тим Бёртон Тьма была изначально, она была до того, как появился свет и она будет после того, как он исчезнет.
Люди, которые прошли через это, уже никогда не станут прежними.
По следам зомби Так все начиналось… Мой отец был заядлым курильщиком. Он долго не мог откашляться, скрючившись на обочине дорожной трассы, после чего его рвало красным. Это последнее, что я помню о нем живом. В детстве он часто повторял мне, если изо рта пойдет кровь, значит, недолго осталось. Такое запоминается. Но у него все было нормально, в прошлом месяце потратив приличную сумму на медицинское обследование, он свел внезапную смерть от инфаркта или разрыва аорты к минимуму, как риск от финансового краха или членство в списке злостных неплательщиков налогов, эта контора достанет из-под земли.
У меня в голове часто звучат фрагменты из оперы «Кармен», порой они так сильны, что я не слышу ничего вокруг. Они звучали и тогда, когда длинная металлическая труба диаметром с теннисный мяч насквозь пробила голову моего отца через лобовое стекло и его кровь медленно стекала в мое продырявленное горло. Нас нескоро обнаружили. К тому моменту моя голова разрывалась смертельно высокими нотами, я слышала звон бьющихся стекол, это рушились стены моего подсознания. С тех пор я вижу все черно-белым.
Специалист из автомобильной компании, расследующий страховые случаи, нервно теребил в руках фотографии, где роковое копье судьбы, так его окрестили в газетах, пронзило нас с отцом совершенно непостижимым образом. Давая интервью для местной радиостанции, страховой агент, заявил, что этот случай единичный и едва ли повторится в будущем. И мы с отцом попали в хронику.
Целый год друзья и соседи донимали нас с матерью воспоминаниями, каким он был. Казалось, что эти несносные посиделки до позднего вечера, больше напоминающие тренинги для морально неустойчивых людей, питающихся чужим горем, войдут в непреложную обязанность. И вот, когда однажды эти общественные кровопийцы приступили к истинно волнующей их теме, мать хлопнула дверью.
Сдав дом, все, что осталось от отца, в аренду нетрадиционной супружеской паре, мы переехали в Холтмилт. Перед отъездом врач снял мне шейный протез, и я почувствовала еще одну потерю. Для таких, как я, очень важно к чему-то привыкать.
— Поскольку сознательная пространственная ориентация нарушена может создаваться ложное ощущение смещения собственного тела и окружающих предметов — иллюзия вращения, движения, это не должно вас пугать, со временем все придет в норму, — деликатно сказал врач.
За спиной у него стоял его недавний пациент, голова которого, в результате дорожно-транспортного происшествия была отделена от тела, и он аккуратно держал ее в руках. Я почему-то все время об этом думаю.
Мы сделали всего лишь одну остановку на обочине Девяносто пятой магистрали, место гибели отца и моего здравого смысла, заурядный кусок бетона. После нас ничего не остается, кроме памяти, но и она теряет всякий смысл без нас. К вечеру дорога совсем сузилась, а раскинувшийся вокруг дремучий лес словно раздулся в боках и грозился совсем раздавить нас.
В лобовом стекле мелькали заставки киностудии «Hammer» и как в черно-белом немом кино тапер в бешенстве стучал по клавишам дешевого пианино, сильно выпучивая глаза, вызывая из мрачных чащоб величайших детей зари кинематографа: оборотня ростом с два человека и волчьей пастью; ожившего мертвеца с желтыми, люминесцирующими в темноте, глазами, чтобы они набросились на наш«Бьюик» и растерзали нашу мягкую податливую плоть. Мама истерически хохотала. Поздно вечером подобные истории кажутся правдоподобными и ария«Кармен» в моей голове так сильно звучала ударными инструментами, что смех матери казался мне криком ужаса. Она заметила это в моем взгляде и замолчала.
То, что со мной происходит, позорное клеймо на ее безупречной репутации, все равно как если бы на примерном христианине однажды появилась отметка дьявола. За внешним проявлением снисходительности, так и читаю в ее выражении: «я мирюсь», но где-то за ним, глубоко внутри: «за что мне все это?!». Чувство вины убивает.
Мне было семь лет, ему десять. Многие считали его поведение нетипичным для столь юного возраста. Хотя, если учесть, что он совершенно ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, вследствие врожденной атрофии зрительного нерва, его поведение мне не кажется странным, но взрослые отчего-то считали, что эта проблема ничуть его не беспокоит, кроме меня. Соседи шептались, что на него кто-то давил, подозревали его родителей в сектантстве. На самом деле он стремительно терял зрение, линзы его очков были настолько сильными, что он периодически падал в обморок.
Во всем доме только в его комнате в потолке был крюк, кажется, для какого-то детского тренажера, то ли лестницы, то ли каната. Воздуха в его растянутом горле скопилось столько, что когда его снимали с веревки, он долго кричал. Дети очень замкнуты и решительны.
Люди, которые прошли через это, уже никогда не станут прежними.
По следам зомби Так все начиналось… Мой отец был заядлым курильщиком. Он долго не мог откашляться, скрючившись на обочине дорожной трассы, после чего его рвало красным. Это последнее, что я помню о нем живом. В детстве он часто повторял мне, если изо рта пойдет кровь, значит, недолго осталось. Такое запоминается. Но у него все было нормально, в прошлом месяце потратив приличную сумму на медицинское обследование, он свел внезапную смерть от инфаркта или разрыва аорты к минимуму, как риск от финансового краха или членство в списке злостных неплательщиков налогов, эта контора достанет из-под земли.
У меня в голове часто звучат фрагменты из оперы «Кармен», порой они так сильны, что я не слышу ничего вокруг. Они звучали и тогда, когда длинная металлическая труба диаметром с теннисный мяч насквозь пробила голову моего отца через лобовое стекло и его кровь медленно стекала в мое продырявленное горло. Нас нескоро обнаружили. К тому моменту моя голова разрывалась смертельно высокими нотами, я слышала звон бьющихся стекол, это рушились стены моего подсознания. С тех пор я вижу все черно-белым.
Специалист из автомобильной компании, расследующий страховые случаи, нервно теребил в руках фотографии, где роковое копье судьбы, так его окрестили в газетах, пронзило нас с отцом совершенно непостижимым образом. Давая интервью для местной радиостанции, страховой агент, заявил, что этот случай единичный и едва ли повторится в будущем. И мы с отцом попали в хронику.
Целый год друзья и соседи донимали нас с матерью воспоминаниями, каким он был. Казалось, что эти несносные посиделки до позднего вечера, больше напоминающие тренинги для морально неустойчивых людей, питающихся чужим горем, войдут в непреложную обязанность. И вот, когда однажды эти общественные кровопийцы приступили к истинно волнующей их теме, мать хлопнула дверью.
Сдав дом, все, что осталось от отца, в аренду нетрадиционной супружеской паре, мы переехали в Холтмилт. Перед отъездом врач снял мне шейный протез, и я почувствовала еще одну потерю. Для таких, как я, очень важно к чему-то привыкать.
— Поскольку сознательная пространственная ориентация нарушена может создаваться ложное ощущение смещения собственного тела и окружающих предметов — иллюзия вращения, движения, это не должно вас пугать, со временем все придет в норму, — деликатно сказал врач.
За спиной у него стоял его недавний пациент, голова которого, в результате дорожно-транспортного происшествия была отделена от тела, и он аккуратно держал ее в руках. Я почему-то все время об этом думаю.
Мы сделали всего лишь одну остановку на обочине Девяносто пятой магистрали, место гибели отца и моего здравого смысла, заурядный кусок бетона. После нас ничего не остается, кроме памяти, но и она теряет всякий смысл без нас. К вечеру дорога совсем сузилась, а раскинувшийся вокруг дремучий лес словно раздулся в боках и грозился совсем раздавить нас.
В лобовом стекле мелькали заставки киностудии «Hammer» и как в черно-белом немом кино тапер в бешенстве стучал по клавишам дешевого пианино, сильно выпучивая глаза, вызывая из мрачных чащоб величайших детей зари кинематографа: оборотня ростом с два человека и волчьей пастью; ожившего мертвеца с желтыми, люминесцирующими в темноте, глазами, чтобы они набросились на наш«Бьюик» и растерзали нашу мягкую податливую плоть. Мама истерически хохотала. Поздно вечером подобные истории кажутся правдоподобными и ария«Кармен» в моей голове так сильно звучала ударными инструментами, что смех матери казался мне криком ужаса. Она заметила это в моем взгляде и замолчала.
То, что со мной происходит, позорное клеймо на ее безупречной репутации, все равно как если бы на примерном христианине однажды появилась отметка дьявола. За внешним проявлением снисходительности, так и читаю в ее выражении: «я мирюсь», но где-то за ним, глубоко внутри: «за что мне все это?!». Чувство вины убивает.
Мне было семь лет, ему десять. Многие считали его поведение нетипичным для столь юного возраста. Хотя, если учесть, что он совершенно ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, вследствие врожденной атрофии зрительного нерва, его поведение мне не кажется странным, но взрослые отчего-то считали, что эта проблема ничуть его не беспокоит, кроме меня. Соседи шептались, что на него кто-то давил, подозревали его родителей в сектантстве. На самом деле он стремительно терял зрение, линзы его очков были настолько сильными, что он периодически падал в обморок.
Во всем доме только в его комнате в потолке был крюк, кажется, для какого-то детского тренажера, то ли лестницы, то ли каната. Воздуха в его растянутом горле скопилось столько, что когда его снимали с веревки, он долго кричал. Дети очень замкнуты и решительны.
Страница 1 из 5
