«Я, я, я, он, он, он, она, она, она, мой, моя, мне, ему» — это дешевый хоррор, который мне нравится превращать в великое немногословное кино.
Добавить в моё избранное
16 мин, 31 сек 16628
Проклятие всех взрослых, проклятие моей матери в том, что они видят мир как плоскость.
Иногда по ночам он спускался ко мне с потолка черной рубашкой с длинными тягучими рукавами. Порой он склонялся над моим лицом у самого изголовья кровати, шея туго стянута шарфом, и смотрел на меня, пока я не открывала глаза. Самое ужасное, когда я не вижу его, но чувствую, как что-то холодное и мокрое тянет меня за собой.
Он всегда рядом, на заднем сиденье, так что в боковом зеркальце отчетливо виден его взгляд, иногда он перемещается на капот и в позе лотоса часами злобно глядит на мою мать. После него всегда остаются лужи воды. Его настроение очень изменчиво, то он внезапно исчезает на несколько месяцев, то появляется вновь и заносчиво постоянен.
Столб с удручающей надписью «Холтмилт» расшатался и грозился вот-вот обрушиться на дорогу. Земля вокруг была примятой, словно его недавно спешно водрузили на обозначенное место. Несколько заброшенных угодий, старый почти разрушенный дом и длинная нудная переправа через местное кладбище, рядом с которым протекает речка, вывели нас к жемчужному озеру.
В небе вспыхнул пунцовый дракон с широко распахнутой пастью, взмывающий в гряду замерзших облаков, из выхлопной трубы перерабатывающего завода, вдалеке. Он поплыл над поверхностью застывшего жемчужного озера, опаленными боками раздаваясь во что-то широкое и бесформенное.
— Здесь есть люди? — спросила мать, как будто ее это волновало, как будто и отсутствие людей могло ее волновать, когда ее уже давно ничего не волнует.
Она судит об окружающем через призму моего взгляда, насколько он нормален, с ее точки зрения, если что-то в нем не так, она не оглядывается по сторонам. Пытливо пытаясь найти в нем след моего сумасшествия, чтобы выследить его и схватить за горло, она проделала на мне не одну вмятину, чтобы пробиться в мой мир. Но в нем было сейчас столько осмысленности, столько лжи и фальши, что она облегченно вздохнула и посмотрела на наш дом в высокой давно некошеной траве.
Подмигнув мне, чтобы вывести меня из напряженного молчания, ей ничего не может быть известно, что в голове у меня подходит к концу второй акт «Кармен», под взрывы аплодисментов неистовых зрителей и, что тишина, это рай, обещанный мне, когда все пройдет. Я улыбаюсь ей в ответ, довольно кровожадно, потому что в моих зрачках все еще виден багровый шрам заката, за которым логово моего дракона, вдалеке, мой единственный цветной мираж, мое священное божество.
И вдруг нашу семейную идиллию оборвал какой-то гул, больше похожий на стон смертельно раненного человека. Кто-нибудь другой мог принять его за шум двигателей или завывание ветра, но только не моя мать, она безошибочно могла определить его, он по ночам доносился из моей комнаты. Она даже укоризненного уставилась на меня, не я ли играю с ней в какую-то игру.
— Все это кажется мне очень странным, — сказала она, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
— Пойдем в дом.
Но шум стал нарастать.
— Что это? — спросила она.
— Здесь есть кто-нибудь?
Ответом ей было ее собственное эхо и низкий грубый голос, похожий на тот, когда жрец, входящий в транс вдруг заговаривает противным будто бы бесполым загробным голосом. Это провал нашей совместной жизни в глуши, нам негде жить это констатация факта, быть может, сосуществование с призраками прошлого сноснее, чем с тем, что за высокой травой.
Однако она не сдавалась. По дороге шел человек, прямо по направлению к нам. И у нее не было сомнений, что он шел разъяснить нам что-то, оправдаться за подобную негостеприимность, в крайнем случае, помочь. У него была шаткая неуверенная походка, как у старика, хоть на вид он был молод, на землистой, но безупречно гладкой коже выделялись очень яркие губы. Руки этого человека были неприятного воскового оттенка с длинными ногтями. Сбоку шеи над дорогим воротничком, виднелись два запекшихся черных прокола. Одежда на нем висела как с чужого плеча, слишком вычурно и неестественно, словно он носил ее в первый и последний раз в своей жизни.
Я до крови сжала губы, мне так хотелось крикнуть матери: «эй, бежим отсюда, он же чудовище». «Чудовище?! — воскликнула бы она, поджав свои толстые губы.»
— Я думала здесь только одно чудовище, это ты милая«.»
В то время как это существо приближалось, из травы вышло другое. Бесшумно, дьявольски неуклюже, с маниакальным стремлением схватить что-то теплое и мягкое, оно простирало ободранные о крышку гроба серые пальцы к моей матери. Она заметалась на месте, когда он обнял ее и повис у нее за спиной, стремясь повалить ее на землю.
— Помоги мне, — выдавила она.
Кожа на его спине была наполовину содрана и свисала плащом, так что можно было увидеть розоватый, покрытый складками, подкожный жир и, несмотря на столь существенное для всякого человека ранение, он стоял на ногах, проявляя недюжинную силу.
Иногда по ночам он спускался ко мне с потолка черной рубашкой с длинными тягучими рукавами. Порой он склонялся над моим лицом у самого изголовья кровати, шея туго стянута шарфом, и смотрел на меня, пока я не открывала глаза. Самое ужасное, когда я не вижу его, но чувствую, как что-то холодное и мокрое тянет меня за собой.
Он всегда рядом, на заднем сиденье, так что в боковом зеркальце отчетливо виден его взгляд, иногда он перемещается на капот и в позе лотоса часами злобно глядит на мою мать. После него всегда остаются лужи воды. Его настроение очень изменчиво, то он внезапно исчезает на несколько месяцев, то появляется вновь и заносчиво постоянен.
Столб с удручающей надписью «Холтмилт» расшатался и грозился вот-вот обрушиться на дорогу. Земля вокруг была примятой, словно его недавно спешно водрузили на обозначенное место. Несколько заброшенных угодий, старый почти разрушенный дом и длинная нудная переправа через местное кладбище, рядом с которым протекает речка, вывели нас к жемчужному озеру.
В небе вспыхнул пунцовый дракон с широко распахнутой пастью, взмывающий в гряду замерзших облаков, из выхлопной трубы перерабатывающего завода, вдалеке. Он поплыл над поверхностью застывшего жемчужного озера, опаленными боками раздаваясь во что-то широкое и бесформенное.
— Здесь есть люди? — спросила мать, как будто ее это волновало, как будто и отсутствие людей могло ее волновать, когда ее уже давно ничего не волнует.
Она судит об окружающем через призму моего взгляда, насколько он нормален, с ее точки зрения, если что-то в нем не так, она не оглядывается по сторонам. Пытливо пытаясь найти в нем след моего сумасшествия, чтобы выследить его и схватить за горло, она проделала на мне не одну вмятину, чтобы пробиться в мой мир. Но в нем было сейчас столько осмысленности, столько лжи и фальши, что она облегченно вздохнула и посмотрела на наш дом в высокой давно некошеной траве.
Подмигнув мне, чтобы вывести меня из напряженного молчания, ей ничего не может быть известно, что в голове у меня подходит к концу второй акт «Кармен», под взрывы аплодисментов неистовых зрителей и, что тишина, это рай, обещанный мне, когда все пройдет. Я улыбаюсь ей в ответ, довольно кровожадно, потому что в моих зрачках все еще виден багровый шрам заката, за которым логово моего дракона, вдалеке, мой единственный цветной мираж, мое священное божество.
И вдруг нашу семейную идиллию оборвал какой-то гул, больше похожий на стон смертельно раненного человека. Кто-нибудь другой мог принять его за шум двигателей или завывание ветра, но только не моя мать, она безошибочно могла определить его, он по ночам доносился из моей комнаты. Она даже укоризненного уставилась на меня, не я ли играю с ней в какую-то игру.
— Все это кажется мне очень странным, — сказала она, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
— Пойдем в дом.
Но шум стал нарастать.
— Что это? — спросила она.
— Здесь есть кто-нибудь?
Ответом ей было ее собственное эхо и низкий грубый голос, похожий на тот, когда жрец, входящий в транс вдруг заговаривает противным будто бы бесполым загробным голосом. Это провал нашей совместной жизни в глуши, нам негде жить это констатация факта, быть может, сосуществование с призраками прошлого сноснее, чем с тем, что за высокой травой.
Однако она не сдавалась. По дороге шел человек, прямо по направлению к нам. И у нее не было сомнений, что он шел разъяснить нам что-то, оправдаться за подобную негостеприимность, в крайнем случае, помочь. У него была шаткая неуверенная походка, как у старика, хоть на вид он был молод, на землистой, но безупречно гладкой коже выделялись очень яркие губы. Руки этого человека были неприятного воскового оттенка с длинными ногтями. Сбоку шеи над дорогим воротничком, виднелись два запекшихся черных прокола. Одежда на нем висела как с чужого плеча, слишком вычурно и неестественно, словно он носил ее в первый и последний раз в своей жизни.
Я до крови сжала губы, мне так хотелось крикнуть матери: «эй, бежим отсюда, он же чудовище». «Чудовище?! — воскликнула бы она, поджав свои толстые губы.»
— Я думала здесь только одно чудовище, это ты милая«.»
В то время как это существо приближалось, из травы вышло другое. Бесшумно, дьявольски неуклюже, с маниакальным стремлением схватить что-то теплое и мягкое, оно простирало ободранные о крышку гроба серые пальцы к моей матери. Она заметалась на месте, когда он обнял ее и повис у нее за спиной, стремясь повалить ее на землю.
— Помоги мне, — выдавила она.
Кожа на его спине была наполовину содрана и свисала плащом, так что можно было увидеть розоватый, покрытый складками, подкожный жир и, несмотря на столь существенное для всякого человека ранение, он стоял на ногах, проявляя недюжинную силу.
Страница 2 из 5
