Субботний полдень. Мясной склад умирает в жарком аду июля. Желтые автопогрузчики попрятались в тень, словно дворовые собаки, а огромные белые фуры-рефрижераторы плавятся под солнечной радиацией. Кругом — ни души. Движения нет. Лишь ленивый ветерок шевелит измазанные жиром полиэтиленовые мешки, да гоняет по двору песочную пыль… Она приезжает в чёрном «шевроле».
Добавить в моё избранное
15 мин, 44 сек 11747
Потом я понимаю, что мёрзлый жир свиных туш мне не помощник. Я не смогу растопить его даже во рту. А мёрзлый он ни за что не будет гореть.
Мозги отключаются. Онемение поднимается всё выше по ногам — я не чувствую ничего ниже пояса. Кожа как стекло. А руки… с руками хуже. Ещё хуже.
Рядом лежит Марина. Сознание ещё брезжит в её глазах. Она дышит в потолок, но пара почти нет — лёгкие не успевают нагреть поступающий воздух. На её губах поблёскивает лёд. Волосы примёрзли к кафелю. На лице — корка замёрзшего крема.
Нутром я-то понимаю, что нам конец, а вот мозг сдаваться не хочет. Ледяная кровь, омывающая его извилины, подсказывает самые жуткие варианты спасения.
«Раздень её. Одень себя».
«Выживи. Выживи сам».
«Сними её одежду и надень на себя».
Моя рука нащупывает на полу что-то твёрдое, ледяное, тяжелое… Крюк. Острый крюк на длинной ножке. Я шевелил им костёр. Им же я соскабливал лёд с дверей, когда пытался открыть их.
Да, да. Крюк!
Марина ничего не говорит. Она просто смотрит.
Смотрит, как я снимаю с неё одежду — пиджак, блузку, юбку. Бельё снимаю. Некоторые вещи приходится отдирать с кусочками приставшей кожи.
Всё это надеваю я. Это трудно, потому что руки и ноги не сгибаются. Пальцы не слушаются, но я заставляю себя бороться со своим телом. Вопрос выживания.
Но одежды мне мало.
Тогда я беру крюк и поднимаю его над головой, сжимая обеими руками — одной я уже не в силах его удержать.
А Марина просто смотрит. Смотрит своим потускневшим зелёным взглядом. Ждёт чего-то… У меня снова есть костёр. Эскимосы правы — из жира выходят отличные обогреватели. Хорошие, прямо скажем.
Неплохие.
Мой костёр чадит и коптит. Воняет просто жутко — так пахнут жжёные волосы… целая копна коричневых волос, пропитанных жиром.
Мне снятся французы. Французы, покидающие Москву. Снятся их мундиры, их породистые лошади. Поговаривают, что эти бравые драгуны распарывали своим жеребцам животы и грели задубевшие руки в горячей крови и во внутренностях.
Они грелись… Как я.
Жира осталось совсем немного. В её стройном теле и не могло его много быть. Это топливо скоро догорит. Что делать дальше — не знаю. У меня закончились кошмарные идеи. Какие-то мысли ещё копошатся в мозгу, но это не более чем утки в замерзающей полынье.
Ладно, поживём-посмотрим. Пока мне тепло. Её тело согревает меня. От её внутренностей поднимается пар… Я знаю, что пройдёт час, максимум — полтора, и Марина превратится в очередную мясную тушу, каких очень много на этом складе. Превратится в выпотрошенный, заледеневший труп.
Что ж, по крайней мере у меня есть эти час-полтора. Может быть этого хватит. Может быть уже понедельник. Может быть сюда идут люди, которые вернут меня в лето. Окунут в жару. Искупают в зное. Испепелят электричеством. Сожгут на костре. Прижгут калёным железом. Сварят в масле. Поджарят на медленном огне. Утопят к кипящей смоле нижнего ада… Видит бог — я жду этого.
Мозги отключаются. Онемение поднимается всё выше по ногам — я не чувствую ничего ниже пояса. Кожа как стекло. А руки… с руками хуже. Ещё хуже.
Рядом лежит Марина. Сознание ещё брезжит в её глазах. Она дышит в потолок, но пара почти нет — лёгкие не успевают нагреть поступающий воздух. На её губах поблёскивает лёд. Волосы примёрзли к кафелю. На лице — корка замёрзшего крема.
Нутром я-то понимаю, что нам конец, а вот мозг сдаваться не хочет. Ледяная кровь, омывающая его извилины, подсказывает самые жуткие варианты спасения.
«Раздень её. Одень себя».
«Выживи. Выживи сам».
«Сними её одежду и надень на себя».
Моя рука нащупывает на полу что-то твёрдое, ледяное, тяжелое… Крюк. Острый крюк на длинной ножке. Я шевелил им костёр. Им же я соскабливал лёд с дверей, когда пытался открыть их.
Да, да. Крюк!
Марина ничего не говорит. Она просто смотрит.
Смотрит, как я снимаю с неё одежду — пиджак, блузку, юбку. Бельё снимаю. Некоторые вещи приходится отдирать с кусочками приставшей кожи.
Всё это надеваю я. Это трудно, потому что руки и ноги не сгибаются. Пальцы не слушаются, но я заставляю себя бороться со своим телом. Вопрос выживания.
Но одежды мне мало.
Тогда я беру крюк и поднимаю его над головой, сжимая обеими руками — одной я уже не в силах его удержать.
А Марина просто смотрит. Смотрит своим потускневшим зелёным взглядом. Ждёт чего-то… У меня снова есть костёр. Эскимосы правы — из жира выходят отличные обогреватели. Хорошие, прямо скажем.
Неплохие.
Мой костёр чадит и коптит. Воняет просто жутко — так пахнут жжёные волосы… целая копна коричневых волос, пропитанных жиром.
Мне снятся французы. Французы, покидающие Москву. Снятся их мундиры, их породистые лошади. Поговаривают, что эти бравые драгуны распарывали своим жеребцам животы и грели задубевшие руки в горячей крови и во внутренностях.
Они грелись… Как я.
Жира осталось совсем немного. В её стройном теле и не могло его много быть. Это топливо скоро догорит. Что делать дальше — не знаю. У меня закончились кошмарные идеи. Какие-то мысли ещё копошатся в мозгу, но это не более чем утки в замерзающей полынье.
Ладно, поживём-посмотрим. Пока мне тепло. Её тело согревает меня. От её внутренностей поднимается пар… Я знаю, что пройдёт час, максимум — полтора, и Марина превратится в очередную мясную тушу, каких очень много на этом складе. Превратится в выпотрошенный, заледеневший труп.
Что ж, по крайней мере у меня есть эти час-полтора. Может быть этого хватит. Может быть уже понедельник. Может быть сюда идут люди, которые вернут меня в лето. Окунут в жару. Искупают в зное. Испепелят электричеством. Сожгут на костре. Прижгут калёным железом. Сварят в масле. Поджарят на медленном огне. Утопят к кипящей смоле нижнего ада… Видит бог — я жду этого.
Страница 5 из 5
