Мясной склад

Доски горят сырые, и поэтому костёр иногда плюётся искрами и угольками. И тогда или я, или Марина подгребаем эти тлеющие драгоценности обратно — ни одна крупица тепла не должна пропасть.

— Знаешь, — говорю.

— Я как-то слышал одну историю. О морозе. Раньше ведь даже пытали вот так — выводили на мороз, на ветер, обливали водой и ждали пока человек начнёт замерзать… — У-ужас.

— Да. И знаешь — человеческий организм забавная штука. Если его прижать, он очень даже хорошо борется за выживание. Некоторые выдерживали по четырнадцать часов такой пытки, представляешь? Четырнадцать… даже представить сложно. Голые, без одежды. Плюс ветер.

— Тщщщ! — она прикладывает палец к губам.

— Расскажи лучше о чём-то… более тёплом.

И я рассказываю. Рассказываю об июльской жаре, которая осталась снаружи. О своих планах выбраться на море в этом году. О тёплых ночах. О южных ветрах. О пустынях.

Иногда я поднимаюсь, чтобы принести несколько пластиковых ящиков из дальнего угла склада. Они горят плохо, сильно чадят, а от их синтетической вони кружится голова. Но мы всё равно их жжём и вдыхаем ядовитые пары, потому что они — тёплые.

— Сейчас бы выпить.

Я знаю, что алкоголь убил бы нас очень быстро, но всё равно соглашаюсь. Мы разговариваем шепотом и дышим неглубоко, через нос. Так сохраняется больше тепла.

— Я ног не чувствую, — говорит Марина.

Мы сидим с ней плечом к плечу, рука к руке. И внезапно она говорит:

— Я слышала когда-то… самый лучший способ согреться — это тепло другого человека, — и смотрит на меня зелёными глазами.

— Я тоже такое слышал, — говорю.

И она перебирается ко мне. Садится спереди, спиной ко мне, даёт возможность обнять себя.

И я обнимаю. Руки проскальзывают под пиджак, под блузку, ищут места потеплее, растирают закоченевшее тело. Мои плечи окутывают её плечи. Моя щека прижимается к её щеке. И вот мы уже в другом мире, мы уже не в холодильнике. Нам тепло. Мы дышим ядом сгорающего пластика и смотрим на ярко-оранжевые соцветия костра. Сквозь гул компрессоров, сквозь скрип ржавых крюков, на которых раскачиваются потревоженные дымом туши, я слышу два слова:

— Возьми меня.

Нет. Мне показалось. Она мне в матери годится, это просто сон. Я сплю и вижу ядовитые сновидения.

Упругие груди Марины пружинят под пальцами и мне становится жарко. Она тоже не экономит тепло и начинает дышать глубоко, задыхаясь от прилива желания.

И это случается. Конечно случается… Словно сон помутнённого разума. Я зарываюсь лицом в её волосы, кусаю их, наслаждаюсь ими. Она тоже походит на дикое животное — рычит и стонет, словно волчица в холодном логове. И я вхожу в неё. Глубже. Ещё глубже. Совсем глубоко. Там, в глубине, она тёплая. Внутри неё живёт тепло.

Не знаю, сколько это продолжается. Мы спариваемся под взглядами убитых свиней и безголовых кур. Спариваемся в ледяном сумраке, в клубах пара, стекающего с наших разгорячённых тел.

Пока не гаснет проклятый костёр.

Я просыпаюсь. Марина спит в моих объятиях, её дыхание совсем поверхностное, неуловимое. С лица согнан весь румянец, кожа напоминает мрамор. Я пытаюсь пошевелить рукой, но не могу — выпачканная выделениями наших тел, кисть моя примёрзла к кафелю. Я пытаюсь освободиться, и это тут же получается — но клочок кожи остаётся на полу. Прилипший. Примёрзший… Боль — неописуемая. Из глаз брызжут горячие слёзы, прожигая дорожки на мёрзлой пашне лица.

Я пробую подняться — и падаю. Ноги не держат, такое ощущение, будто у меня вообще их нет. Лицо жжётся. Мочки ушей, нос — всё это уже не моё. Прикоснись — отломается. Пальцы на руках побелели и не двигаются. Я пока могу согнуть ладошку, но над пальцами власти уже нет.

Мне остаётся только ползать. Я словно краб на песчаной отмели.

Я подползаю к тлеющим углям, ощущая как загустевшая кровь переливается в моём умирающем теле. Пол возле костра ещё тёплый. Я сгребаю угольки в кучу, обжигая руки — но боли не чувствую.

Это смерть.

Даже мысли замерзают. Сердце бьётся редко-редко — я живой труп. Пока живой.

Часы… часы? Они сломались. Остановились. Цифры — погасли. Я не знаю сколько прошло времени, не знаю сколько осталось. Наверное скоро сюда придут люди… должны придти. Обязаны спасти нас. Вернуть в лето. Окунуть в жару.

Жечь больше нечего. Мы сожгли уже всё — весь мусор, доски и пластик, сожгли сумочку и даже солнцезащитные очки. Осталось сжигать себя, по частям.

Внезапно я вспоминаю один факт. О котором прочёл когда-то. Удивительно, как он раньше мне в голову не пришёл… Здесь же полно мяса. Значит и жира тоже. А ведь он горит! Из жира тюленей выходят неплохие обогреватели для эскимосов.

Я ползу к тушам — или только кажется, что ползу. Пальцы скользят по кафелю, а я не продвигаюсь ни на миллиметр. Хочется плакать от бессилия.