Мясной склад

Она в ярости размахивает руками, выстреливая в меня облачком углекислоты:

— Безумие! Мы уже через час превратимся в снеговиков!

Я смотрю на часы: пятнадцать минут второго.

— Нам нужно продержаться. До понедельника. Сорок часов.

Она дрожит уже беспрерывно. Её зубы стучат, как дешёвые костяные кастаньеты. И не только от холода.

Я приказываю Марине идти к центру холодильника и ждать меня там. Сам же обшариваю склад в поисках вещей, которые могут пригодится. Удивительно, какое значение в критических ситуациях приобретают самые обычные вещи. Я нахожу забытую кем-то газету. Грязный фартук. Кучу картонных коробок из-под импортных окорочков. Драные полиэтиленовые мешки. Деревянный ящик. Обрывки фольги.

Все эти сокровища я волоку к Марине.

— Вы курите?

— Б-бросила.

— Ладно. Нормально. Я курю и у меня есть зажигалка. А значит скоро будет костёр. Держитесь.

— Д-держусь, — бормочет она присев на корточки, и прижав колени к подбородку. Зубы её выстукивают звонкую дробь — я боюсь, как бы они не раскрошились… Но в то же время я знаю, что дрожь — хороший знак. Пока мышцы дрожат, это значит, что организм сопротивляется. Гораздо хуже, когда дрожь прекращается… Я вытряхиваю её сумочку на пол — по кафелю расползаются разные мелочи. Косметика, ручки, скрепки, какие-то бумажки, прокладки. Самая обычная женская дрянь. Бумажки меня интересуют особо. Деньги, обёртки, даже злосчастная опись — всё сгодится для костра. Бумаги нужно много, потому что все доски которые у меня есть — сырые. Они в инее.

Внезапно — победа. Я нахожу флакончик духов.

Растопка!

Я срываю колпачок зубами — пальцы уже не способны работать с мелкими предметами. Подушечек я вообще не чувствую.

Дорогие духи льются на доски от разломанного ящика. Под доски я пихаю бумажки — один мятый шарик, другой, третий.

Гори! Гори! Разгорайся, чёрт тебя дери!

И он разгорается, мой костёр. Сначала слабый, неуверенный, потом — всё более и более храбреющий. К одуряющему аромату французских духов примешивается вонь горелого дерева. Вялый дымок поднимается к потолку и высасывается наружу через решётки вентиляции.

— М-мы можем жечь пластик, — говорит Марина, заиндевевшими губами, — З-здесь много пластика.

«Не так уж и много» — думается мне. — До понедельника его точно не хватит«.»

Марина практически обнимается с костром. От её волос валит пар. С ресниц стекает расплавившийся иней, увлекая за собой макияж. Её лицо сползает, как маска, но она, почему-то становится ещё красивее. Бледная кожа, размазанная тушь… Готическая красавица.

Мы сидим над костром, как пещерные люди в ледниковый период. Не хватает лишь тёплых шкур. О, да! Шкуры бы не помешали… — Держи фартук, — я протягиваю ей грязную тряпку.

— Обвяжи вокруг ног. А то в такой юбке мне на тебя смотреть холодно.

Марина с благодарностью принимает злосчастную тряпочку. Но я понимаю, что этих мер для утепления недостаточно. Совсем недостаточно. Холод хищным зверем рыщет вокруг — кусает за щёки, за уши, за нос. Куда дотянется туда и кусает. Мочки ушей болят невыносимо. Пальцы ног тоже побаливают.

Марине даже хуже, чем мне. У меня хоть носки и кроссовки есть, а у неё — одни только босоножки. Я думаю, как согреться, но в голову ничего не приходит. Это проклятие какое-то — мысли отказываются приходить в холодную голову.

Я беру кусочки найденной фольги, слегка подогреваю их над костром и протягиваю Марине:

— Оберните ступни.

Она чуть не плачет от удовольствия. Соприкосновение с горячей фольгой для неё сейчас — лучший подарок.

Взгляд мой падает на рассыпанную косметику. Чёрт, какой же я дурак! Все эти кремы, помады, они же пригодятся! Северные народы мажут кожу жиром убитых животных, чтобы избежать обморожений — так почему мы не можем поступить также? Я протягиваю ей крем для рук, а себе оставляю помаду. Марина сразу понимает мою задумку и принимается размазывать розоватую жидкость по лицу, захватывая шею и уши. Я поступаю точно также с помадой.

Теперь мы напоминаем двух уродов: словно с ярмарки сбежали. Но смеяться почему-то не хочется.

— Мы можем бегать, — шепчет Марина.

— Бегать, прыгать, приседать и отжиматься. Мы согреемся движением.

— Самоубийство, — шепчу я в ответ.

— Мы только вспотеем. А когда остановимся — замёрзнем моментально.

Костёр потрескивает совсем рядом. Наш страж, наш защитник. Наше божество, защищающее от сил хаоса и тьмы. От холода мысли начинают путаться, безумно хочется спать, но я знаю что уснуть сейчас — это умереть.

Я подогреваю газету над костром, пока края не начинают тлеть. После этого запихиваю её под футболку. Блаженство… Мы кутаемся в грязный упаковочный полиэтилен, утепляемся картоном, жмёмся ближе друг к другу. Ласкаем робкое пламя.