Долбаная раковина, сто раз зарекался на нее пялиться. Я вот с детства мечтал, что у меня будет блестящий сортир с белоснежной раковиной, и еще такой унитаз, который умеет дуть в жопу теплым воздухом, как в шикарных гостиницах. А вместо этого, каждое утро, когда я, отлив, хочу попить водички, упираюсь взглядом в это угребище. Она вся в темных подтеках, краешек отбит, и от него тянутся трещины, словно она вот-вот грохнется к чертям собачьим, а дырка слива покрыта слоем какого-то говна, и выглядит точь-в-точь как дырка в заднице. Охренеть как символично.
Добавить в моё избранное
17 мин, 41 сек 14786
Телочки болтали о Майкле Джексоне, о нем сейчас все разговаривают. Я себя довольно тупо чувствую, не слушаю такую дрянь, а раз я не фанат, так чего языком попусту молоть?
— Дешевая популярность, девочки, — с умным видом заявил Очкарик.
— Лишившись ее, он не смог жить дальше, такие дела.
— А почему же «дешевая»? — растягивая слова, возразила Джин.
— Он очень даже ничего был. Его мама моя слушала. «She said I» m the one, but the kid is not my son«… — напела она вдруг. Вялый аж сглотнул, вытянул голову, стараясь заглянуть ей в лифчик.»
— Дура ты тупая! — взвизгнула Нина, — Он просто педофил сраный, ничего больше.
— Да я тебя умоляю, тут каждый третий педофил, — отмахнулась Джин.
— Знает, что говорит… — умиленно пробормотал Вялый и икнул. Я представил, как разбиваю его башкой свою сраную раковину, — есть люди, которые просто созданы для того, чтоб разбивать их ебалом всякие вещи.
— Да он же больной, — сказала Нина, — На всю башку больной! Это каким надо быть психом, чтоб вот так бензином себя облить и шварк? Но пусть бы он пошел и умер, сука, зачем на людях-то это делать? Вот у нас в корпусе две девочки по нему фанатели, так после того, как его по телику показали горящего… они такие «да нам без него жить незачем!»… короче зашли к ним, а они холодные уже, таблеток, что ли, наелись… — Ну и какой это идиоткой надо быть, чтоб в башке ничего не звякало кроме этого, мля, Джексона? — мотнула головой Джин.
— Должны ж другие какие-то интересы быть… ну, чего-то… — А у меня на компе есть особенная запись, как он горит, — интимно сообщил Очкарик.
— Очевидец снимал.
Я правда не хотел ничего плохого, просто решил поддержать Джин. Глотнул пива и сказал:
— А по-моему, это он правильно сделал, что сгорел. У него же фанатов столько, а тут нос у него отвалился, петь он не может, научить их ему нечему… Может, он их вообще так освободил?
Болтал я просто так, из любви к искусству, и тут вдруг Вялый вскочил и засадил мне по ебалу. А я и не ожидал. Башка у меня дернулась, и перед глазами все поплыло, как в чертовом сне плыло от волны жара, выбивавшей стекла из рам. Я отпрянул, а Вялый свалился поперек стола, изрыгая мат-перемат.
— Охуел ты что ли?
— Да чтоб ты провалился, гнида лобковая… зараза… — Вялый разрыдался. Телочки вскочили.
— Мы пошли, пока-пока, — протараторила Нина, схватила Джин под руку и они растворились в толпе.
— Недоумок, — сказал Очкарик размеренно.
— Мразь. Не мог свой поганый рот на замке держать? Спугнул нам телок… — он как-то очень спокойно говорил, словно у него в кармане был ствол. Ну, мог и купить, что… — Да что я сказал-то? — я пожал плечами, как мог спокойно.
— Чем так жить, так правда лучше сдохнуть. А что на площади, — ну, ради дешевой популярности, как ты и говорил, — я улыбнулся заискивающе, а сам чуть не завизжал, потому что вдруг увидел, что Очкарик на самом деле труп, и с его скул свисают пласты серой кожи. Это было не совсем заметно, только если взглянуть как-то по-особому.
— Сдохнуть… — повторил он.
— Сдохнуть… — все остальные вокруг тоже казались толпой зомби. Я бы заорал, но они все занимались своими делами, так ни к чему привлекать внимание.
— Ты мне кислоту в пиво не подкладывал? — спросил я у Очкарика.
— Странное что-то… — Долбаный ты псих, — сказал Очкарик, — положил обе руки на стол — без ствола, — потом встал и начал стаскивать со стола Вялого. Тот поскуливал.
— Недоумок, чтоб ты сгорел.
Они довольно долго так возились, потом Вялый наконец уцепился за плечо Очкарика, и они потащились к выходу. Я сидел и пил пиво, нахрен не понимая, что на них нашло. Ну и пошли они в таком случае нахуй, решил я и зажег еще сигарету. По сторонам я смотреть перестал.
— Нервные какие, — сказал над ухом незнакомый голос. Я чуть не подскочил. Нервы ни к черту… — Какого хрена тебе надо?
— Присесть можно? А то все столы заняты, — он встал с другой стороны стола, ожидая ответа. На первый взгляд он выглядел как долбаный голливудский ковбой, со второго становилось ясно, что его прикид лет тридцать пылился на складе, а сам он скорее лох, чем крутой чувак, каким пытается казаться. С третьего я заметил еще что-то — у него, в отличие от прочей публики, ничего не свисало с лица, и черви в глазницах не копошились. Хороший повод для симпатии в таких-то обстоятельствах, нет?
— Садись, чо.
Он присел напротив меня, глотнул из кружки мочи, которую тут выдают за бочковое, и ляпнул:
— Ты, наверно, удивляешься, чего твои дружки так драпанули? Я, кстати, Джо.
— Неуловимый?
Он заржал и похлопал меня по плечу отеческим жестом, будто ничего забавнее в жизни не слышал. Я пообещал себе, что если он назовет меня «сынком» или как-то в этом роде, я дам ему в рыло.
— Да не, не удивляюсь, а что?
— Дешевая популярность, девочки, — с умным видом заявил Очкарик.
— Лишившись ее, он не смог жить дальше, такие дела.
— А почему же «дешевая»? — растягивая слова, возразила Джин.
— Он очень даже ничего был. Его мама моя слушала. «She said I» m the one, but the kid is not my son«… — напела она вдруг. Вялый аж сглотнул, вытянул голову, стараясь заглянуть ей в лифчик.»
— Дура ты тупая! — взвизгнула Нина, — Он просто педофил сраный, ничего больше.
— Да я тебя умоляю, тут каждый третий педофил, — отмахнулась Джин.
— Знает, что говорит… — умиленно пробормотал Вялый и икнул. Я представил, как разбиваю его башкой свою сраную раковину, — есть люди, которые просто созданы для того, чтоб разбивать их ебалом всякие вещи.
— Да он же больной, — сказала Нина, — На всю башку больной! Это каким надо быть психом, чтоб вот так бензином себя облить и шварк? Но пусть бы он пошел и умер, сука, зачем на людях-то это делать? Вот у нас в корпусе две девочки по нему фанатели, так после того, как его по телику показали горящего… они такие «да нам без него жить незачем!»… короче зашли к ним, а они холодные уже, таблеток, что ли, наелись… — Ну и какой это идиоткой надо быть, чтоб в башке ничего не звякало кроме этого, мля, Джексона? — мотнула головой Джин.
— Должны ж другие какие-то интересы быть… ну, чего-то… — А у меня на компе есть особенная запись, как он горит, — интимно сообщил Очкарик.
— Очевидец снимал.
Я правда не хотел ничего плохого, просто решил поддержать Джин. Глотнул пива и сказал:
— А по-моему, это он правильно сделал, что сгорел. У него же фанатов столько, а тут нос у него отвалился, петь он не может, научить их ему нечему… Может, он их вообще так освободил?
Болтал я просто так, из любви к искусству, и тут вдруг Вялый вскочил и засадил мне по ебалу. А я и не ожидал. Башка у меня дернулась, и перед глазами все поплыло, как в чертовом сне плыло от волны жара, выбивавшей стекла из рам. Я отпрянул, а Вялый свалился поперек стола, изрыгая мат-перемат.
— Охуел ты что ли?
— Да чтоб ты провалился, гнида лобковая… зараза… — Вялый разрыдался. Телочки вскочили.
— Мы пошли, пока-пока, — протараторила Нина, схватила Джин под руку и они растворились в толпе.
— Недоумок, — сказал Очкарик размеренно.
— Мразь. Не мог свой поганый рот на замке держать? Спугнул нам телок… — он как-то очень спокойно говорил, словно у него в кармане был ствол. Ну, мог и купить, что… — Да что я сказал-то? — я пожал плечами, как мог спокойно.
— Чем так жить, так правда лучше сдохнуть. А что на площади, — ну, ради дешевой популярности, как ты и говорил, — я улыбнулся заискивающе, а сам чуть не завизжал, потому что вдруг увидел, что Очкарик на самом деле труп, и с его скул свисают пласты серой кожи. Это было не совсем заметно, только если взглянуть как-то по-особому.
— Сдохнуть… — повторил он.
— Сдохнуть… — все остальные вокруг тоже казались толпой зомби. Я бы заорал, но они все занимались своими делами, так ни к чему привлекать внимание.
— Ты мне кислоту в пиво не подкладывал? — спросил я у Очкарика.
— Странное что-то… — Долбаный ты псих, — сказал Очкарик, — положил обе руки на стол — без ствола, — потом встал и начал стаскивать со стола Вялого. Тот поскуливал.
— Недоумок, чтоб ты сгорел.
Они довольно долго так возились, потом Вялый наконец уцепился за плечо Очкарика, и они потащились к выходу. Я сидел и пил пиво, нахрен не понимая, что на них нашло. Ну и пошли они в таком случае нахуй, решил я и зажег еще сигарету. По сторонам я смотреть перестал.
— Нервные какие, — сказал над ухом незнакомый голос. Я чуть не подскочил. Нервы ни к черту… — Какого хрена тебе надо?
— Присесть можно? А то все столы заняты, — он встал с другой стороны стола, ожидая ответа. На первый взгляд он выглядел как долбаный голливудский ковбой, со второго становилось ясно, что его прикид лет тридцать пылился на складе, а сам он скорее лох, чем крутой чувак, каким пытается казаться. С третьего я заметил еще что-то — у него, в отличие от прочей публики, ничего не свисало с лица, и черви в глазницах не копошились. Хороший повод для симпатии в таких-то обстоятельствах, нет?
— Садись, чо.
Он присел напротив меня, глотнул из кружки мочи, которую тут выдают за бочковое, и ляпнул:
— Ты, наверно, удивляешься, чего твои дружки так драпанули? Я, кстати, Джо.
— Неуловимый?
Он заржал и похлопал меня по плечу отеческим жестом, будто ничего забавнее в жизни не слышал. Я пообещал себе, что если он назовет меня «сынком» или как-то в этом роде, я дам ему в рыло.
— Да не, не удивляюсь, а что?
Страница 2 из 5
