Долбаная раковина, сто раз зарекался на нее пялиться. Я вот с детства мечтал, что у меня будет блестящий сортир с белоснежной раковиной, и еще такой унитаз, который умеет дуть в жопу теплым воздухом, как в шикарных гостиницах. А вместо этого, каждое утро, когда я, отлив, хочу попить водички, упираюсь взглядом в это угребище. Она вся в темных подтеках, краешек отбит, и от него тянутся трещины, словно она вот-вот грохнется к чертям собачьим, а дырка слива покрыта слоем какого-то говна, и выглядит точь-в-точь как дырка в заднице. Охренеть как символично.
Добавить в моё избранное
17 мин, 41 сек 14787
— Ты случайно задел триггер, — сообщил он.
— Чего?
— Тебе странные сны не снились?
— Дядя, ты о чем? — Вот же свезло наткнуться на психа. Ну, хоть в этом мы на равных.
— Ты странно себя ведешь.
— А то ты не странно, мля. Чего тебе от меня надо?
Джо достал из-за уха сигару и тщательно ее раскурил от моей зажигалки.
— Я услышал, как ты заговорил в истине. Про Джексона и фанатов, которых он освободил своим всесожжением.
— Чего, мля?
— У тебя не было чувства, что ты сказал что-то очень верное?
— Нет, — ответил я, как мог искренне.
— Не было. Мне вообще насрать на Джексона и его фанатов.
— Дело не в Джексоне, дело в принципе, — он взмахнул сигарой. От огонька не оставалось характерной для кислоты полосы, а это не значило ничего хорошего. Я закурил. За стойкой заиграл медляк, и некоторые зомби встали пообжиматься.
— Твои дружки услышали нечто истинное, от чего у них могла съехать крыша, задумайся они об этом. Вот они и заторопились.
— Ты проповедник что ли, дядя?
— Нет, — он глотнул пива.
— Я… ну, типа хранителя.
— Как скажешь, дядя, — я глотнул из банки и она опустела. Ладно, псих так псих, я сам не лучше. Надеюсь, он не попытается меня пристрелить из кольта, если у этого долбаного ковбоя есть кольт.
— Дело в принципе, и что?
— Каким должен быть мир, чтобы в нем призыв сдохнуть звучал как максимально истинный?
Вот бы у кого Очкарику поучиться говорить хуйню как профессор. Я представил, как Очкарик в припадке альтруизма тащит на себе Вялого, и захихикал.
— Хреновым, каким, — отозвался я в тон.
— Скажи, когда ты в последний раз видел на небе луну или солнце?
Я подавился дымом. Его манера менять тему здорово действовала на нервы, а тут мне показалось, что меня опять треснули по башке.
— Тут вообще-то бетонный завод по соседству, дядя. И на мусорке что-то каждый день жгут.
— Сколько тебе лет? Где ты жил до этого? По каким числам тебе платят пособие? — он спрашивал быстро и равнодушно, будто не ждал ответа, а я там сидел, и при каждом вопросе мне казалось, что я нахуй падаю в пропасть. Я знал, что должен знать ответы, но в голове словно была дыра как от разрывной пули, и все ответы были где-то в ней. Я провел пятерней по шее и заметил, что весь взмок.
— У меня пиво кончилось, — сказал я, — не купишь мне баночку?
Он опять взмахнул сигарой и позвал:
— Бармен, пива!
И тут я понял, что мир ебнулся окончательно, потому что бармен достал из холодильника банку, и шаркая ногами, обогнул стойку и побрел к нам. Он никогда этого не делал, даже когда президент приезжал!
Зомби тоже заметили, перестали танцевать и уставились на нас, хихикая. Не обоссался я только чудом.
— Это не Земля, — сказал Джо тихонько, глядя, как я беззвучно корячусь. Бармен поставил передо мной банку и зашаркал обратно.
— А что, нахуй? — я говорил слишком громко, но мне уже было насрать.
— Ад?
— Ну что ты, — взмахнул он сигарой.
— В ад попадают те, кто сделал что-то плохое. Ты разве делал что-то плохое?
— Да нет вроде… — Ну так это не ад. Это отстойник. Дно.
— И что?
— Ну и сюда попадает то, от чего избавляется Земля. Или от «кого».
— Поэтому тут все и выглядят как хреновы зомбяки?
— Ну да, вы тут гниете, пока не умрете второй смертью, — сообщил он буднично.
— Ее еще называют «смерть души».
Рука сама потянулась ощупать лицо, но инстинкт самосохранения заверещал, что этого нам знать не надо, совсем не надо, так что я вскочил, и голова опять закружилась. На миг я перестал ориентироваться, но зато голос Джо услышал отличненько:
— Найди зеркало. Зеркало в лабиринте, не перепутай.
В голове забил колокол от виска до виска, и я обоссался. Натыкаясь на зомбяков, я выскочил на улицу и припустил оттуда со всей дури.
Забившись между двумя стелами из теликов, я трясущимися руками зажег сигарету. Мокрые джинсы натерли в паху, и чувствовал я себя как говно. Мозгов хватало разве что на то, чтоб понять, что мне надо домой, срочно, со всех ног домой, пока мир не схлопнулся как ракушка, или не ебнулся метеорит, — сейчас уже все казалось возможным. Сука Джо, так издеваться над больным человеком… Жаль, что я ему не врезал, ох как жаль… Я отбросил измусоленный бычок и вылез обратно на дорожку, теперь уже совершенно ночную, освещенную лишь пятнами фонарного света с улицы.
Но не сделал я и трех шагов, как раздался выстрел. Что-то пронеслось прямо у моего носа и врезалось в гору телевизоров. Те радостно загрохотали, рассыпаясь. Я упал и пополз к ближайшей груде осколков. Грохнуло второй раз, и я заорал от неожиданности, когда пуля толкнула меня в плечо. Вот говно…
— Чего?
— Тебе странные сны не снились?
— Дядя, ты о чем? — Вот же свезло наткнуться на психа. Ну, хоть в этом мы на равных.
— Ты странно себя ведешь.
— А то ты не странно, мля. Чего тебе от меня надо?
Джо достал из-за уха сигару и тщательно ее раскурил от моей зажигалки.
— Я услышал, как ты заговорил в истине. Про Джексона и фанатов, которых он освободил своим всесожжением.
— Чего, мля?
— У тебя не было чувства, что ты сказал что-то очень верное?
— Нет, — ответил я, как мог искренне.
— Не было. Мне вообще насрать на Джексона и его фанатов.
— Дело не в Джексоне, дело в принципе, — он взмахнул сигарой. От огонька не оставалось характерной для кислоты полосы, а это не значило ничего хорошего. Я закурил. За стойкой заиграл медляк, и некоторые зомби встали пообжиматься.
— Твои дружки услышали нечто истинное, от чего у них могла съехать крыша, задумайся они об этом. Вот они и заторопились.
— Ты проповедник что ли, дядя?
— Нет, — он глотнул пива.
— Я… ну, типа хранителя.
— Как скажешь, дядя, — я глотнул из банки и она опустела. Ладно, псих так псих, я сам не лучше. Надеюсь, он не попытается меня пристрелить из кольта, если у этого долбаного ковбоя есть кольт.
— Дело в принципе, и что?
— Каким должен быть мир, чтобы в нем призыв сдохнуть звучал как максимально истинный?
Вот бы у кого Очкарику поучиться говорить хуйню как профессор. Я представил, как Очкарик в припадке альтруизма тащит на себе Вялого, и захихикал.
— Хреновым, каким, — отозвался я в тон.
— Скажи, когда ты в последний раз видел на небе луну или солнце?
Я подавился дымом. Его манера менять тему здорово действовала на нервы, а тут мне показалось, что меня опять треснули по башке.
— Тут вообще-то бетонный завод по соседству, дядя. И на мусорке что-то каждый день жгут.
— Сколько тебе лет? Где ты жил до этого? По каким числам тебе платят пособие? — он спрашивал быстро и равнодушно, будто не ждал ответа, а я там сидел, и при каждом вопросе мне казалось, что я нахуй падаю в пропасть. Я знал, что должен знать ответы, но в голове словно была дыра как от разрывной пули, и все ответы были где-то в ней. Я провел пятерней по шее и заметил, что весь взмок.
— У меня пиво кончилось, — сказал я, — не купишь мне баночку?
Он опять взмахнул сигарой и позвал:
— Бармен, пива!
И тут я понял, что мир ебнулся окончательно, потому что бармен достал из холодильника банку, и шаркая ногами, обогнул стойку и побрел к нам. Он никогда этого не делал, даже когда президент приезжал!
Зомби тоже заметили, перестали танцевать и уставились на нас, хихикая. Не обоссался я только чудом.
— Это не Земля, — сказал Джо тихонько, глядя, как я беззвучно корячусь. Бармен поставил передо мной банку и зашаркал обратно.
— А что, нахуй? — я говорил слишком громко, но мне уже было насрать.
— Ад?
— Ну что ты, — взмахнул он сигарой.
— В ад попадают те, кто сделал что-то плохое. Ты разве делал что-то плохое?
— Да нет вроде… — Ну так это не ад. Это отстойник. Дно.
— И что?
— Ну и сюда попадает то, от чего избавляется Земля. Или от «кого».
— Поэтому тут все и выглядят как хреновы зомбяки?
— Ну да, вы тут гниете, пока не умрете второй смертью, — сообщил он буднично.
— Ее еще называют «смерть души».
Рука сама потянулась ощупать лицо, но инстинкт самосохранения заверещал, что этого нам знать не надо, совсем не надо, так что я вскочил, и голова опять закружилась. На миг я перестал ориентироваться, но зато голос Джо услышал отличненько:
— Найди зеркало. Зеркало в лабиринте, не перепутай.
В голове забил колокол от виска до виска, и я обоссался. Натыкаясь на зомбяков, я выскочил на улицу и припустил оттуда со всей дури.
Забившись между двумя стелами из теликов, я трясущимися руками зажег сигарету. Мокрые джинсы натерли в паху, и чувствовал я себя как говно. Мозгов хватало разве что на то, чтоб понять, что мне надо домой, срочно, со всех ног домой, пока мир не схлопнулся как ракушка, или не ебнулся метеорит, — сейчас уже все казалось возможным. Сука Джо, так издеваться над больным человеком… Жаль, что я ему не врезал, ох как жаль… Я отбросил измусоленный бычок и вылез обратно на дорожку, теперь уже совершенно ночную, освещенную лишь пятнами фонарного света с улицы.
Но не сделал я и трех шагов, как раздался выстрел. Что-то пронеслось прямо у моего носа и врезалось в гору телевизоров. Те радостно загрохотали, рассыпаясь. Я упал и пополз к ближайшей груде осколков. Грохнуло второй раз, и я заорал от неожиданности, когда пуля толкнула меня в плечо. Вот говно…
Страница 3 из 5
