Долбаная раковина, сто раз зарекался на нее пялиться. Я вот с детства мечтал, что у меня будет блестящий сортир с белоснежной раковиной, и еще такой унитаз, который умеет дуть в жопу теплым воздухом, как в шикарных гостиницах. А вместо этого, каждое утро, когда я, отлив, хочу попить водички, упираюсь взглядом в это угребище. Она вся в темных подтеках, краешек отбит, и от него тянутся трещины, словно она вот-вот грохнется к чертям собачьим, а дырка слива покрыта слоем какого-то говна, и выглядит точь-в-точь как дырка в заднице. Охренеть как символично.
Добавить в моё избранное
17 мин, 41 сек 14788
Я успел заползти за кучу прежде, чем выстрелили в третий раз.
Стреляли как раз оттуда, куда я шел. Должно быть, стрелок затаился где-то там, в тени, и теперь нас разделяет дорожка фонарного света. Ему было хорошо меня видно, пока я там шел… вот я дурак. Но теперь мы оба в темноте, можно попробовать драпануть. Проклятье, почему у меня нет ствола, ведь мог же купить… я шевельнул ногой и осколки стекла и пластика захрустели.
— Спрут! — крикнули с той стороны света.
— Спрут, это ты?
Я узнал голос Очкарика и чуть не заржал вслух. Вот ведь я его выкупил в пабе, а. Гаденыш действительно обзавелся стволом… чтоб его выебли им в жопу.
— Спрут, выходи, я тебя не трону!
В голосе Очкарика слышалась паника. Совсем за идиота меня держит? Я решил не дожидаться, пока он осмелеет настолько, чтоб пойти меня искать, все равно ствол есть только у него, а я не долбаный супергерой. Пригнувшись, я скользнул за следующую горку. Очкарик не выстрелил… он тоже не супергерой, чтоб стрелять в темноте по звуку, просто недоумок, который скоро пожалеет, что родился на свет… я скользнул еще дальше, еще, а потом, почти уже не пригибаясь, понесся прочь.
Я не рассчитал, выскочил со свалки двумя кварталами севернее, чем стоило, но кто бы на моем месте был разумней? Тут жили ниггеры, и парню вроде меня появляться тут не стоило, но я не был уверен, что, вернувшись на свалку, смогу выйти точнее, к тому же, рукав промок, а левая рука начала зверски болеть. Я понадеялся, что мне свезет проскочить, но везло мне сегодня как утопленнику.
Они вышли мне навстречу полукругом, было их около десятка, и вел их Толстый Том, а Толстый Том скотина того сорта, что засунут тебе петарду в жопу просто чтобы посмотреть, как тебя порвет. А я стоял как долбаный недоумок, и даже не мог припустить обратно.
У них тоже кожа сползала с мяса, но им это не мешало.
— Вот ублюдок, — сказал Толстый Том.
— Белая гнида в моем квартале. Это херня, а херню мы решаем.
Меня схватили под руки, а я и пискнуть не мог. Потом Толстый Том пнул меня коленом под дых, и я не смог дышать. Потом они долго били меня ногами, стараясь попасть в лицо и живот, и попадали, конечно. Видимо, до моего появления у них был очень скучный вечер.
Не знаю, сколько я там провалялся, но когда боль выбросила меня из темноты в фонарный оранжевый свет, ниггеров рядом не было. Я не мог тут оставаться, я пополз в темноту, обратно на свалку. Когда меня выгибало от боли, я вжимался лицом в асфальт, чтоб не заорать. Потом полз дальше.
Потом асфальт кончился, начался гравий вперемешку с осколками. Я полз дальше. Главное, не останавливаться. Если я остановлюсь, я умру. Они найдут меня и мне пиздец, просто потому, что так им хочется.
У меня не было и доли представления, куда я ползу, и в то, что утро настанет, я не очень верил. Но оно настало, и я не мог больше ползти, и распластался на гравии, и боль сдалась и отступила, и сознание тоже.
Очнулся я от того, что кто-то звал меня по имени, снова и снова, не давая закончиться прямо здесь. Я замычал, и почувствовал на губах воду.
Напившись, я все-таки открыл глаза. Здесь редко встречаются добрые самаритяне, жаль не увидеть… Мне тыкала в рот фляжку тварь с человеческим лицом и тонкими паучьими лапками. Я заорал и треснулся затылком о землю, захотел ползти дальше, но не смог.
— Да заткнись ты, — прошелестела тварь, тихо, словно ей трудно было говорить.
— Мне надо провести тебя по лабиринту.
В этой части свалки были журналы, огромные шуршащие баррикады, разноцветные картинки, медленно линяющие на воздухе. Я не знал, куда, как давно и нахрена мы идем. Опирался о сгорбленную спину паучьей твари и шел. Знакомые мне места закончились давным-давно, а мы все шли. Телки в купальниках и без них улыбались мне одинаковыми кукольными улыбками, и какой-то частью мозга я думал, что мог бы выручить за эти выпуски бешеное бабло, если б мне свезло наткнуться на них раньше, но сейчас все это уже не имело значения.
— Там дальше кассеты, — сказала тварь своим невыразительным голосом.
— Еще немного.
— Куда мы идем? К зеркалу?
— Ага.
— Я умираю?
— Надеюсь.
— Нахрена ты мне помогаешь?
— Потому что ты — это я.
Под ногами заскрипел пластик. Кассеты… Я не мог вспомнить, чтобы кто-то слушал музыку на кассетах. Груды мусора терялись в тумане, застилавшем мои глаза.
— Было бы жестоко, если бы часть души погибла безвозвратно, поэтому души упавших делятся на мертвеца, ждущего второй смерти, и демона, — бубнила тварь. Я не вслушивался, только старался идти, идти, идти.
— Когда на Земле нашли ходы сюда, они стали скидывать всякий мусор, и те, кто не нашел своей душе применение, тоже стали падать. И делят — чтобы хоть демон нашел путь.
Стреляли как раз оттуда, куда я шел. Должно быть, стрелок затаился где-то там, в тени, и теперь нас разделяет дорожка фонарного света. Ему было хорошо меня видно, пока я там шел… вот я дурак. Но теперь мы оба в темноте, можно попробовать драпануть. Проклятье, почему у меня нет ствола, ведь мог же купить… я шевельнул ногой и осколки стекла и пластика захрустели.
— Спрут! — крикнули с той стороны света.
— Спрут, это ты?
Я узнал голос Очкарика и чуть не заржал вслух. Вот ведь я его выкупил в пабе, а. Гаденыш действительно обзавелся стволом… чтоб его выебли им в жопу.
— Спрут, выходи, я тебя не трону!
В голосе Очкарика слышалась паника. Совсем за идиота меня держит? Я решил не дожидаться, пока он осмелеет настолько, чтоб пойти меня искать, все равно ствол есть только у него, а я не долбаный супергерой. Пригнувшись, я скользнул за следующую горку. Очкарик не выстрелил… он тоже не супергерой, чтоб стрелять в темноте по звуку, просто недоумок, который скоро пожалеет, что родился на свет… я скользнул еще дальше, еще, а потом, почти уже не пригибаясь, понесся прочь.
Я не рассчитал, выскочил со свалки двумя кварталами севернее, чем стоило, но кто бы на моем месте был разумней? Тут жили ниггеры, и парню вроде меня появляться тут не стоило, но я не был уверен, что, вернувшись на свалку, смогу выйти точнее, к тому же, рукав промок, а левая рука начала зверски болеть. Я понадеялся, что мне свезет проскочить, но везло мне сегодня как утопленнику.
Они вышли мне навстречу полукругом, было их около десятка, и вел их Толстый Том, а Толстый Том скотина того сорта, что засунут тебе петарду в жопу просто чтобы посмотреть, как тебя порвет. А я стоял как долбаный недоумок, и даже не мог припустить обратно.
У них тоже кожа сползала с мяса, но им это не мешало.
— Вот ублюдок, — сказал Толстый Том.
— Белая гнида в моем квартале. Это херня, а херню мы решаем.
Меня схватили под руки, а я и пискнуть не мог. Потом Толстый Том пнул меня коленом под дых, и я не смог дышать. Потом они долго били меня ногами, стараясь попасть в лицо и живот, и попадали, конечно. Видимо, до моего появления у них был очень скучный вечер.
Не знаю, сколько я там провалялся, но когда боль выбросила меня из темноты в фонарный оранжевый свет, ниггеров рядом не было. Я не мог тут оставаться, я пополз в темноту, обратно на свалку. Когда меня выгибало от боли, я вжимался лицом в асфальт, чтоб не заорать. Потом полз дальше.
Потом асфальт кончился, начался гравий вперемешку с осколками. Я полз дальше. Главное, не останавливаться. Если я остановлюсь, я умру. Они найдут меня и мне пиздец, просто потому, что так им хочется.
У меня не было и доли представления, куда я ползу, и в то, что утро настанет, я не очень верил. Но оно настало, и я не мог больше ползти, и распластался на гравии, и боль сдалась и отступила, и сознание тоже.
Очнулся я от того, что кто-то звал меня по имени, снова и снова, не давая закончиться прямо здесь. Я замычал, и почувствовал на губах воду.
Напившись, я все-таки открыл глаза. Здесь редко встречаются добрые самаритяне, жаль не увидеть… Мне тыкала в рот фляжку тварь с человеческим лицом и тонкими паучьими лапками. Я заорал и треснулся затылком о землю, захотел ползти дальше, но не смог.
— Да заткнись ты, — прошелестела тварь, тихо, словно ей трудно было говорить.
— Мне надо провести тебя по лабиринту.
В этой части свалки были журналы, огромные шуршащие баррикады, разноцветные картинки, медленно линяющие на воздухе. Я не знал, куда, как давно и нахрена мы идем. Опирался о сгорбленную спину паучьей твари и шел. Знакомые мне места закончились давным-давно, а мы все шли. Телки в купальниках и без них улыбались мне одинаковыми кукольными улыбками, и какой-то частью мозга я думал, что мог бы выручить за эти выпуски бешеное бабло, если б мне свезло наткнуться на них раньше, но сейчас все это уже не имело значения.
— Там дальше кассеты, — сказала тварь своим невыразительным голосом.
— Еще немного.
— Куда мы идем? К зеркалу?
— Ага.
— Я умираю?
— Надеюсь.
— Нахрена ты мне помогаешь?
— Потому что ты — это я.
Под ногами заскрипел пластик. Кассеты… Я не мог вспомнить, чтобы кто-то слушал музыку на кассетах. Груды мусора терялись в тумане, застилавшем мои глаза.
— Было бы жестоко, если бы часть души погибла безвозвратно, поэтому души упавших делятся на мертвеца, ждущего второй смерти, и демона, — бубнила тварь. Я не вслушивался, только старался идти, идти, идти.
— Когда на Земле нашли ходы сюда, они стали скидывать всякий мусор, и те, кто не нашел своей душе применение, тоже стали падать. И делят — чтобы хоть демон нашел путь.
Страница 4 из 5
