— Да, но… — после получасового, не меньше, объяснения Сашки у нее задрожали губы. Ей стало больно оттого, что все, что он говорил, было так правильно и так логично, — но мы поклялись… поклялись, что никогда не предадим это место.
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 10233
Взрослого Сашки.
— Помнишь Старого Мудрого Дядюшку Дуба? — спросила Ника, глядя на носки своих туфель. Она говорила тихо, будто боялась разбудить ребенка.
— Что? А, дуб… Ты любила его.
Ника кивнула.
Когда дуб срубили лет пятнадцать назад, она плакала и говорила, что ничего хуже вообще не придумаешь. После истерики с ней сделалась сильнейшая простуда — прямо посреди жаркого июля. И потом Ника долго не приходила, но потом все же пришла к огромному пню. И, погладив рукой еще влажный спил, приняла горькую реальность. И позже стала сюда приходить — как и раньше. И Сашка стал приходить — как в старые добрые… — Пойдем поближе к этой твоей коробке, — резко сказала Ника и зашагала быстрее.
— Эй! Ну ничего себе, «коробка»! — догнал ее Сашка, — Какого черта, Ника? Это самое замечательное, что происходит в моей жизни, — он взял ее под локоть и дернул.
Этот жест, отработанный за два десятилетия на каждой мелкой двухминутной ссоре, вернул ее к реальности. Ника остановилась и посмотрела на Сашку.
— Это очень важно для меня, ты ведь знаешь. Ты ведь помнишь, как все начиналось, — сказал он, как бы извиняясь, но на самом деле уже признав свою абсолютную правоту.
Ага. Она помнила его супергениальную идею, раскладной столик на обочине, громкую рекламу, намалеванную на ватмане, и первый Сашкин бутерброд. Первый проданный бутерброд. Потом, несколько лет спустя, был торговый лоток, потом — палатка, потом — магазинчик, потом — магазин… и вот пришло время для следующего «потом» — для супермаркета. Первого в обновленном городке. И так, как повезло Сашке, не везло никому — ему запросто продали участок на пустыре. И именно сейчас, когда у него есть мечта и есть деньги для ее воплощения.
— Такая возможность выпадает раз в жизни, — кивал Сашка и вел Нику мимо стройки, — Здесь вход. Ну-у, будет… И кстати, как тебе сочетание белый-зеленый в равных пропорциях плюс красная каемка? Приятно для глаз и привлекает внимание.
Ника послушно шла рядом, кивала. Задавала вопросы, одобряла ответы Сашки. Смеялась… Ох, как было паршиво на душе! Ей так хотелось сесть в длинную мягкую траву (под ногами поскрипывала бетонная крошка), положить руки на плечи Сашке и все-все рассказать, рассказать все свои печали, все свои мрачные мысли, весь свой страх того, что так часто стали подкатывать видения из прошлого — лучшие моменты, счастливые, счастливые до приторного привкуса в горле, до слез… Ей хотелось забраться к Сашке в старый дом посреди ночи и выплакаться в его теплую подушку, уснуть счастливой в его нагретой кровати, взяв с него обещание, что он будет караулить ее сон.
И параллельно этому потоку мыслей где-то в висках стучали недружественные молоточки: вы не дети, не вернешь, ничего не вернешь, ничего, и у него жена, и у тебя муж, муж, забивающий на годовщины вашей свадьбы вот уже восемь лет, и твой родной город стал другим, и твой город стал цивилизованным, и он больше не твой родной город, город больше не твой, и ты ничего не вернешь… Они подошли к огромному потемневшему пню. Толстая кора изрезана старыми морщинами, срез с четкими кольцами дал трещину, и кто-то написал на шероховатой поверхности непристойность.
Я так хочу все рассказать ему. Все. И выплакаться, позорно выплакаться — как девчонка, выплакаться. И мы бы вместе… но нет же!
Она опустилась на краешек пня, сжала руками виски и зарыдала. Крепилась сколько могла, и вот. Вокруг была мягкая трава, и по небу плыли веселые облачка. Она сжала руками виски и уткнулась лицом в белую рубашку Сашки. И плакала, плакала… «Он забыл о годовщине нашей свадьбы! Не вспомнил! О первой годовщине! О нашей первой годовщине!» И она прижала к груди цветы, которые ей подарил Сашка пару минут назад, когда они встретились на Волшебном Месте — там, где жило и цвело в кустах розового шиповника их детство. Сашка стоял на коленях и гладил ее по светлым волосам, утешая. А потом она вытерла слезы. Сашка отпустил колкость по поводу умненьких и разумненьких муженьков, и они пошли праздновать Великий Вчерашний День — день, когда Сашка стал владельцем торгового лотка. Настоящего, понимаете?
Она очнулась. Наткнулась глазами на непристойность, въевшуюся в старое дерево. Прошлое схлынуло, как морская волна.
— Теперь здесь нет нашего пустыря, понимаешь? — она сморгнула и серьезно и очень грустно заглянула в глаза Сашке, — Понимаешь, мы поклялись тогда. Мы с тобой поклялись тогда… Нет, я все понимаю — я знаю, как это важно для тебя. Только обещай, что старый пень — все, что осталось от старого дуба — что старый пень… Что ты не… Сашка коротко кивнул. Ей очень хотелось верить, что это значило «конечно», а не «как уж выйдет».
Нет. Я ему не расскажу. Я… Я — эгоистка. Эгоистка самого отвратительного толка. Я только и способна думать о себе и о своих чувствах, когда у моего лучшего друга сбывается мечта. И я буду радоваться вместе с ним. Как лучшая подруга, как самый близкий ему человек.
— Помнишь Старого Мудрого Дядюшку Дуба? — спросила Ника, глядя на носки своих туфель. Она говорила тихо, будто боялась разбудить ребенка.
— Что? А, дуб… Ты любила его.
Ника кивнула.
Когда дуб срубили лет пятнадцать назад, она плакала и говорила, что ничего хуже вообще не придумаешь. После истерики с ней сделалась сильнейшая простуда — прямо посреди жаркого июля. И потом Ника долго не приходила, но потом все же пришла к огромному пню. И, погладив рукой еще влажный спил, приняла горькую реальность. И позже стала сюда приходить — как и раньше. И Сашка стал приходить — как в старые добрые… — Пойдем поближе к этой твоей коробке, — резко сказала Ника и зашагала быстрее.
— Эй! Ну ничего себе, «коробка»! — догнал ее Сашка, — Какого черта, Ника? Это самое замечательное, что происходит в моей жизни, — он взял ее под локоть и дернул.
Этот жест, отработанный за два десятилетия на каждой мелкой двухминутной ссоре, вернул ее к реальности. Ника остановилась и посмотрела на Сашку.
— Это очень важно для меня, ты ведь знаешь. Ты ведь помнишь, как все начиналось, — сказал он, как бы извиняясь, но на самом деле уже признав свою абсолютную правоту.
Ага. Она помнила его супергениальную идею, раскладной столик на обочине, громкую рекламу, намалеванную на ватмане, и первый Сашкин бутерброд. Первый проданный бутерброд. Потом, несколько лет спустя, был торговый лоток, потом — палатка, потом — магазинчик, потом — магазин… и вот пришло время для следующего «потом» — для супермаркета. Первого в обновленном городке. И так, как повезло Сашке, не везло никому — ему запросто продали участок на пустыре. И именно сейчас, когда у него есть мечта и есть деньги для ее воплощения.
— Такая возможность выпадает раз в жизни, — кивал Сашка и вел Нику мимо стройки, — Здесь вход. Ну-у, будет… И кстати, как тебе сочетание белый-зеленый в равных пропорциях плюс красная каемка? Приятно для глаз и привлекает внимание.
Ника послушно шла рядом, кивала. Задавала вопросы, одобряла ответы Сашки. Смеялась… Ох, как было паршиво на душе! Ей так хотелось сесть в длинную мягкую траву (под ногами поскрипывала бетонная крошка), положить руки на плечи Сашке и все-все рассказать, рассказать все свои печали, все свои мрачные мысли, весь свой страх того, что так часто стали подкатывать видения из прошлого — лучшие моменты, счастливые, счастливые до приторного привкуса в горле, до слез… Ей хотелось забраться к Сашке в старый дом посреди ночи и выплакаться в его теплую подушку, уснуть счастливой в его нагретой кровати, взяв с него обещание, что он будет караулить ее сон.
И параллельно этому потоку мыслей где-то в висках стучали недружественные молоточки: вы не дети, не вернешь, ничего не вернешь, ничего, и у него жена, и у тебя муж, муж, забивающий на годовщины вашей свадьбы вот уже восемь лет, и твой родной город стал другим, и твой город стал цивилизованным, и он больше не твой родной город, город больше не твой, и ты ничего не вернешь… Они подошли к огромному потемневшему пню. Толстая кора изрезана старыми морщинами, срез с четкими кольцами дал трещину, и кто-то написал на шероховатой поверхности непристойность.
Я так хочу все рассказать ему. Все. И выплакаться, позорно выплакаться — как девчонка, выплакаться. И мы бы вместе… но нет же!
Она опустилась на краешек пня, сжала руками виски и зарыдала. Крепилась сколько могла, и вот. Вокруг была мягкая трава, и по небу плыли веселые облачка. Она сжала руками виски и уткнулась лицом в белую рубашку Сашки. И плакала, плакала… «Он забыл о годовщине нашей свадьбы! Не вспомнил! О первой годовщине! О нашей первой годовщине!» И она прижала к груди цветы, которые ей подарил Сашка пару минут назад, когда они встретились на Волшебном Месте — там, где жило и цвело в кустах розового шиповника их детство. Сашка стоял на коленях и гладил ее по светлым волосам, утешая. А потом она вытерла слезы. Сашка отпустил колкость по поводу умненьких и разумненьких муженьков, и они пошли праздновать Великий Вчерашний День — день, когда Сашка стал владельцем торгового лотка. Настоящего, понимаете?
Она очнулась. Наткнулась глазами на непристойность, въевшуюся в старое дерево. Прошлое схлынуло, как морская волна.
— Теперь здесь нет нашего пустыря, понимаешь? — она сморгнула и серьезно и очень грустно заглянула в глаза Сашке, — Понимаешь, мы поклялись тогда. Мы с тобой поклялись тогда… Нет, я все понимаю — я знаю, как это важно для тебя. Только обещай, что старый пень — все, что осталось от старого дуба — что старый пень… Что ты не… Сашка коротко кивнул. Ей очень хотелось верить, что это значило «конечно», а не «как уж выйдет».
Нет. Я ему не расскажу. Я… Я — эгоистка. Эгоистка самого отвратительного толка. Я только и способна думать о себе и о своих чувствах, когда у моего лучшего друга сбывается мечта. И я буду радоваться вместе с ним. Как лучшая подруга, как самый близкий ему человек.
Страница 2 из 5
