Секреты

— Когда проведем ритуал? — раздался голос сестры. Флора вдавила чашку в обои.

— Надо проследить, чтобы никто не видел.

Сестра отличалась поразительной наивностью. Флора полжизни провела, прижавшись к стене.

У Флоры не происходило ничего интересного. Утром — уроки итальянского и литературы. Обед полагалось посвятить игре на пианино. Даже после ужина нельзя посидеть в одиночестве. Мамины приятельницы жаждали внимать флориному пению.

Секреты, в отличие от итальянской грамматики, ни к чему не обязывают.

Знает Флора, что служанка Дженни не в силах расстаться с некоторой частью их столового серебра. И что? Это если вызубрила спряжения глаголов, назад дороги нет. Говори по-итальянски, милочка.

С секретами дело обстоит иначе.

Героини дозволенных Флоре романов восклицали временами «Ах, моя тайна!».

Флора очень смеялась.

Секреты никому не принадлежат. Они кочуют от человека к человеку.

— Но ты же понимаешь, Маргарет, — сказала Элисон, лучшая сестрина подружка.

— Нам следует подготовиться куда серьезней. Для вызова демона требуется кровь.

Флора подергала сережку.

Любопытно. Сестра увлекалась мистикой. Однажды даже ходила на спиритический сеанс. Мама потом причитала: вопиющее нарушение приличий, вдруг кто узнает. Мамин будуар сестра покинула под вечер.

Она сказала «все было подстроено, ассистентка шевелила стол. Эзотерика вряд ли существует».

Из комнаты сестры исчезли магические книги, карты и камни.

Элисон перестала наряжаться скандинавской ведьме, сестре на потеху.

Флора думала, с мистикой покончено. Увы, к потусторонним сферам сестра не охладела.

И Элисон впутала в какой-то ритуал.

Флора отложила чашку.

Скоро обед, нужен корсет.

Где же он, этот чудовищны инструмент из китового уса?

На глаза попадались лишь книги.

Под софой таился «Пир» Платона.

Перьевая ручка прокатилась по полу и уткнулась в корсет.

«Я тебя сожгу», — подумала Флора, — Когда-нибудь«Мама купит другой, но месть сладка.»

— Передай соль, пожалуйста, — произнесла Элисон. Она расправила салфетку на коленях.

Из окна лился солнечный свет, голову Элисон окутывал нимб.

Флора улыбнулась.

Сколько Флора себя помнила, рядом с сестрой всегда находилась Элисон.

Элисон изображала папу, когда они играли в семью; чудовище, стоило сестре увлечься сказками.

Элисон отдавала Флоре старые наряды, флаконы из-под духов, красивые открытки.

К Элисон Флора неслась, если разбивала коленку или находила мертвую птичку (целое кладбище устроила Элисон под яблонями, только ради Флоры).

Элисон с Флорой иногда сидели за сараем.

Они разговаривали, совсем как подруги.

Флора молилась, чтобы сестра никогда не нашла их. «Здесь тень!», — прозвучало прекрасным июньским днем, — Спасибо, Элли, я бы не додумалась«Флора успела перехватить взгляд Элисон. Та понимала, не могла не понять — но существовали правила дружбы.»

Чужое брать нельзя, Элисон принадлежала сестре.

А секреты, например, ничьи.

— Как провели утро? — спросила мама. Ее не то чтобы интересовало.

— Весьма познавательно, — сестра зачерпнула суп.

В тарелке заколыхалось, мама поджала губы.

— Флора, твой корсет затянут недостаточно туго.

Над столом висела люстра, триста фунтов бесполезного стекла.

Флора представила, как люстра лопается. Подвески рассыпаются, летят кто куда. Одна непременно падает в мамин корсет.

— Я исправлюсь, — сказала Флора.

— Постарайся.

Мама почему-то редко делала замечания сестре.

«С Маргарет сладу нет», — подслушала Флора прошлой весной, — Дисплины для нее не существует!«Наверное, Флора производила впечатление девушки куда более приличной. Пока мама читала нотации, Флора не позевывала.»

Это сестра заявлялась к обеду без прически — и что куда страшнее — без корсета.

Флора же истово следовала правилам. Так проще.

Два поколения назад Фолли-Стоун являлось крупным поместьем. К дому вела аллея тополей, вокруг росло акров пять леса.

Прадедушка разорился, из былого великолепия остался дом.

Основание выложили крупным камнем. Больше ничего основательного в доме не было.

Протекала крыша, стены украшали выбоины.

Мама ненавидела загородный дом. После сезона балов аристократы кучей валили на природу — и маму вел древний, как английское королевство, инстинкт.

«Ах эта утомительная светская жизнь», — жаловалась мама подругам. — Право, порою я мечтаю о простом достойном труде селянки«.»

Флора полагала, у потомственных аристократов единый мозг. Думать самостоятельно в силах два-три человека. Мама — точно нет.