В общественной жизни Дмитрий был успешно развивающимся бизнесменом, в личной у него тоже был полный комплект: жена Уна, любовница Дуала и две сабы, Трея и Куадра. Имена вообще-то условные, только красота настоящая у всей великолепной четвёрки.
Добавить в моё избранное
14 мин, 33 сек 1099
Уна была для детей, готовки и уборки помещения. Чем богаче и влиятельней становился Димон, тем меньше забот должно было налегать на её хрупкие плечи, но происходило как раз обратное: Уна была ревностна в работе и ревнива к её плодам. Постепенно она как бы окукливалась и черствела, замыкаясь в тесном круге домашних хлопот.
Дуала существовала во имя рисковых походов за культурой, в какие авантюры она почти насильно вовлекала своего покрывателя: раз в неделю, с двух часов пополудни и до позднего вечера. Ночевать он у неё не ночевал, считая это до крайности пошлым беспокойством. Для этих целей существовало супружеское ложе.
Трея и Куадра обслуживали Димоновы экшены с двух сторон: нежная и вкрадчивая Трея била его, колола, щипала и всё норовила поставить на нём своё персональное клеймо, властную Куадру связывал, порол, клеймил и прочее по списку он сам, и всем троим это нравилось аж до жути. Потому что Димон был по натуре доминант-мазохист, но с небольшим оттенком свитча. Свитч, между прочим, — это БДСМ-оборотень, который в равной степени любит подчинять и подчиняться, получать остро-пряные ласки и дарить их. Смотря кому и от кого.
Одними словами, всё у Дмитрия было гармонично и полная чаша, только вот не хватало некой вершины, где всё лучшее в нём сплетётся в едином порыве, устремится ввысь по ступеням — и падёт ниц перед некой богиней во плоти.
Иначе говоря, мужик мечтал о прекрасно-суровой даме без пощады, страха и упрёка, La Belle et La Cruelle Dame sans mercy, sans peur et sans reproche, которая совместит в себе все лучшие черты домашнего тетраграмматона и сделает ненужными остальных спутниц жизни. Он даже имя ей придумал: Луиза. Если брать в рифму — Димон и Луизон. Представлял себе ночами: статная брюнетка в пурпурно-алом, с ослепительной улыбкой и некими плодами Цереры у самых ног, в такой изящно плетёной кошнице, каковую и корзиной-то поименовать неловко. В качестве плодов интуиция отчего-то упорно подсовывала ему белокочанную капусту, но на это можно было не обращать внимания.
А в жизни была лишь эта четвёрка ревнивиц. Дуала ещё куда ни шло: выследит сначала какую-нибудь скандальную кинопремьеру или, наоборот, мало раскрученный показ голых мод, открытие ночного клуба — и звонит в офис с неотслеживаемого смартфончика: «Алло, здравствуйте, пожалуйста. С кем имею честь — с личной секретаршей Дим Димыча? Мариночка, шеф жёстко на месте или в кабинетике напротив — этак входит и выходит, входит и выходит? Передай ему — есть два билета на эксклюзивный показ и распродажу авторской коллекции Альберта Пирпойнта. Прелесть буквально убийственная. Граф, немедля срывайтесь с места, вас ждут великие свершения!» И всё это — неотразимо медовым голоском.
Трея и Куадра держались строго по-деловому: со службы впопыхах не выдёргивали, тем более незачем, добирались до хозяина в полном согласии с календарём сессий и умело пользовались кодовыми словами. Зато уж если доберутся… Бывало, супруга спрашивает этак заполночь:
— Ты сегодня сам не свой из офиса явился.
— Буквально заездили, не смотрят, что я глава фирмы. И мартингал на беду слишком неподатливый попался.
— Можно подумать, у тебя в штате математиков нет. А в компьютере — вычислительных программ. Куда это годится: правая рука так онемела — за ужином вилку не мог удержать.
— А это я долги возвращал. Сама знаешь, как это: бьёшь… то есть берёшь чужие, а отдаёшь свои. Прямо с куском сердца отрываешь. Да не беда: пройдёт без следа.
Битьё битьём, игра в лошадки — игрой, но вот регулярное лежание в одной постели даром не проходит.
Уна как-то вдруг забеременела и родила.
Девочка вышла прехорошенькая — и была такой с самого начала, не то что обычные младенцы, на каких глянешь — и самого родимчик хватит. Глаза как влажный чернослив, тёмная поросль кудряшек вокруг родничка, с первых дней — ангельская улыбка. Лицевые мускулы рефлекторно подёргиваются, говорили. Димон не верил:
— Вы ещё скажите, что она гулит и лепечет без смысла. Я же слышу, как она мне себя называет: Адя, Адя, Аде-ла-ида. И хмурит бровки, если кликуху не подхватишь.
Так и окрестили её. Аделаида Дмитриевна.
У матери молоко в груди прибывало-прибывало, да так и не прибыло к месту назначения. В нынешнее время это не беда: Уна самолично вливала в дитя молочную смесь, прислонив дочь и бутылочку к предполагаемому источнику грудного вскармливания. После езды в роддом она ещё больше замкнулась в себе, даже на волю не выходила больше чем на полчаса. И всё хирела и чахла, как царь Кощей над златом.
— Возьми няньку, — уговаривал её муж.
— Это ведь моя дочь, — отказывалась Уна.
— Но и моя тоже, — возражал он.
— Много будет пользы, если ты себя уморишь, а девочка останется на меня одного?
Ответом часто бывало:
— Вам, мужчинам, лишь бы дорваться до власти. Вот помру, тогда её и получишь.
Дуала существовала во имя рисковых походов за культурой, в какие авантюры она почти насильно вовлекала своего покрывателя: раз в неделю, с двух часов пополудни и до позднего вечера. Ночевать он у неё не ночевал, считая это до крайности пошлым беспокойством. Для этих целей существовало супружеское ложе.
Трея и Куадра обслуживали Димоновы экшены с двух сторон: нежная и вкрадчивая Трея била его, колола, щипала и всё норовила поставить на нём своё персональное клеймо, властную Куадру связывал, порол, клеймил и прочее по списку он сам, и всем троим это нравилось аж до жути. Потому что Димон был по натуре доминант-мазохист, но с небольшим оттенком свитча. Свитч, между прочим, — это БДСМ-оборотень, который в равной степени любит подчинять и подчиняться, получать остро-пряные ласки и дарить их. Смотря кому и от кого.
Одними словами, всё у Дмитрия было гармонично и полная чаша, только вот не хватало некой вершины, где всё лучшее в нём сплетётся в едином порыве, устремится ввысь по ступеням — и падёт ниц перед некой богиней во плоти.
Иначе говоря, мужик мечтал о прекрасно-суровой даме без пощады, страха и упрёка, La Belle et La Cruelle Dame sans mercy, sans peur et sans reproche, которая совместит в себе все лучшие черты домашнего тетраграмматона и сделает ненужными остальных спутниц жизни. Он даже имя ей придумал: Луиза. Если брать в рифму — Димон и Луизон. Представлял себе ночами: статная брюнетка в пурпурно-алом, с ослепительной улыбкой и некими плодами Цереры у самых ног, в такой изящно плетёной кошнице, каковую и корзиной-то поименовать неловко. В качестве плодов интуиция отчего-то упорно подсовывала ему белокочанную капусту, но на это можно было не обращать внимания.
А в жизни была лишь эта четвёрка ревнивиц. Дуала ещё куда ни шло: выследит сначала какую-нибудь скандальную кинопремьеру или, наоборот, мало раскрученный показ голых мод, открытие ночного клуба — и звонит в офис с неотслеживаемого смартфончика: «Алло, здравствуйте, пожалуйста. С кем имею честь — с личной секретаршей Дим Димыча? Мариночка, шеф жёстко на месте или в кабинетике напротив — этак входит и выходит, входит и выходит? Передай ему — есть два билета на эксклюзивный показ и распродажу авторской коллекции Альберта Пирпойнта. Прелесть буквально убийственная. Граф, немедля срывайтесь с места, вас ждут великие свершения!» И всё это — неотразимо медовым голоском.
Трея и Куадра держались строго по-деловому: со службы впопыхах не выдёргивали, тем более незачем, добирались до хозяина в полном согласии с календарём сессий и умело пользовались кодовыми словами. Зато уж если доберутся… Бывало, супруга спрашивает этак заполночь:
— Ты сегодня сам не свой из офиса явился.
— Буквально заездили, не смотрят, что я глава фирмы. И мартингал на беду слишком неподатливый попался.
— Можно подумать, у тебя в штате математиков нет. А в компьютере — вычислительных программ. Куда это годится: правая рука так онемела — за ужином вилку не мог удержать.
— А это я долги возвращал. Сама знаешь, как это: бьёшь… то есть берёшь чужие, а отдаёшь свои. Прямо с куском сердца отрываешь. Да не беда: пройдёт без следа.
Битьё битьём, игра в лошадки — игрой, но вот регулярное лежание в одной постели даром не проходит.
Уна как-то вдруг забеременела и родила.
Девочка вышла прехорошенькая — и была такой с самого начала, не то что обычные младенцы, на каких глянешь — и самого родимчик хватит. Глаза как влажный чернослив, тёмная поросль кудряшек вокруг родничка, с первых дней — ангельская улыбка. Лицевые мускулы рефлекторно подёргиваются, говорили. Димон не верил:
— Вы ещё скажите, что она гулит и лепечет без смысла. Я же слышу, как она мне себя называет: Адя, Адя, Аде-ла-ида. И хмурит бровки, если кликуху не подхватишь.
Так и окрестили её. Аделаида Дмитриевна.
У матери молоко в груди прибывало-прибывало, да так и не прибыло к месту назначения. В нынешнее время это не беда: Уна самолично вливала в дитя молочную смесь, прислонив дочь и бутылочку к предполагаемому источнику грудного вскармливания. После езды в роддом она ещё больше замкнулась в себе, даже на волю не выходила больше чем на полчаса. И всё хирела и чахла, как царь Кощей над златом.
— Возьми няньку, — уговаривал её муж.
— Это ведь моя дочь, — отказывалась Уна.
— Но и моя тоже, — возражал он.
— Много будет пользы, если ты себя уморишь, а девочка останется на меня одного?
Ответом часто бывало:
— Вам, мужчинам, лишь бы дорваться до власти. Вот помру, тогда её и получишь.
Страница 1 из 5
