Он барахтался в сгустке чистого жара, безуспешно пытаясь выкарабкаться. А вокруг была лишь бездна — всеобъемлющая, вcепроникающая, холодная. Но он не боялся её. Наоборот, он желал прорвать оболочку своей обжигающей тюрьмы, чтобы холод бездны впитался в его изнывающее тело, принеся долгожданное облегчение.
Добавить в моё избранное
16 мин, 22 сек 8967
Мама продолжала неподвижно стоять около кровати. Тогда он взял второй стакан. Пить ему уже не хотелось, но он не мог заставить себя остановиться. Движение — это жизнь. Если мальчик прекратит двигаться, то умрёт.
В руках мальчика был обычный гранёный стакан среднего размера. Но почему-то, когда он пил, ему казалось, что в его руках целый кувшин, который не кончается, как бы мальчик не старался его осушить. В этот раз он пил быстро, жадно, но жидкость в сосуде не иссякала. И мальчик даже не мог сказать, убывает ли она вообще, ведь его глаза были закрыты.
Вода попала не в то горло, и он закашлялся. Из глаз брызнули слёзы. Мальчик непроизвольно приоткрыл их, но, сохраняя осторожность, уткнул лицо в одеяло.
Мама не сделала ни единого движения. Не произнесла ни звука. Как будто её совершенно не заботило, что сейчас происходит с её сыном. И он был даже рад этому.
Откашлявшись, мальчик поднёс стакан к глазам, чтобы оценить, сколько ему ещё осталось. Воды осталось немного, на самом донышке. И мальчик выпил всё одним глотком.
Секунду он смотрел на опустевший стакан, затем глубоко вздохнул, набирая в лёгкие побольше мужества, и со стуком поставил его на стол. Шум будто бы привёл маму в чувство. Она слегка встрепенулась и спросила:
— Принести ещё воды?
— Нет… мам. Я уже напился.
И мама снова вернулась за чтение. Мальчик перевёл дух. За эти краткие мгновения в нём перекипел такой огромный бурлящий поток эмоций, что он даже на миг испугался, что станет пустым, как выкипевший чайник. Затем он понял, что ещё может бояться и от этого ему стало немного легче.
Жар снова опутал его тело, навязчиво клоня в сон. Но как мог он позволить себе уснуть? Не здесь и не сейчас, когда рядом с ним сидит Оно. Кто знает, что предпримет это существо, пока он будет спать? Он не мог рисковать. Нужно было на что-то отвлечься.
Когда-то давно у них дома стояли огромные часы с маятником, мерно и бесстрастно отбивавшим секунду за секундой. Но их давно выбросили. Заменили электронными беззвучными часами. Как же мальчик сейчас жалел об этом. Ведь их мерный бой обязательно бы уберёг его ото сна.
Комната была полностью лишена звуков. Ни залетевшей в квартиру мухи. Ни постукивающего в окошко дождя. Ни капающего на кухне крана. Только сбивчивое дыхание мальчика, его бешено клокочущее сердце. И шелест перелистываемых страниц.
Чтобы не уснуть, мальчик стал считать их.
Одна. Две. Три. Четыре… Мама листала страницы очень быстро. Складывалось ощущение, что она уже знала содержание книги и лишь освежала его в памяти. Но это ему было только на руку. Ведь даже меж теми короткими интервалами, когда она начинала читать одну страницу, заканчивала другую и перелистывала на следующую, лежала утомительно большая уйма времени.
Несколько раз он сбивался. Начинал сначала. И когда очередной счёт дошёл до сотни, голова мальчика неожиданно взорвалась жуткой болью. Будто бы маятник, о котором он думал некоторое время назад, вырвался из его воображения, начиная стучать у мальчика внутри головы. Считать дальше стало невыносимой болью, невозможной пыткой. И он прекратил это занятие.
Мальчик лежал в полном бездействии и постепенно приходил к мысли, что всё происходящее взаимосвязано. Что болезнь и это существо действуют заодно. Возможно, то, что хотело казаться его мамой и наслало на него эту болезнь, а может быть, это болезнь позволила не-маме проникнуть в его мир. Но всё это были лишь домыслы.
Он не мог так больше. Он должен был видеть её. Знать её точное расположение. Видеть, что она всё ещё сидит в кресле. Одного шума от перелистываемой книги ему было недостаточно. Нужно было более веское доказательство.
Но он был не в силах заставить себя взглянуть прямо на неё. Он боялся. Страх неприятно щекотал его сердце. И он не мог победить его или же просто запрятать в дальний уголок своего сердца. Ведь он был всего лишь мальчиком. Не более того.
Медленно-медленно он заскользил взглядом. По стене перед собой. Затем немного влево. Вдоль извилистых обойных узоров. И остановился взглядом на картине. Мама, сидящая в кресле, оказалась на самом уголке его зрения, но этого было достаточно, чтобы мальчик успокоился. А ещё понял, что её взгляд направлен не в книгу, а прямо на него.
Это не стало откровением для мальчика. Ведь он уже знал, что так будет. В свою очередь он старался не обращать на это внимания и делал вид, что с интересом рассматривает висящую на стене картину.
На картине были изображены два джентльмена во фраках. Они шли по узкой улочке навстречу друг другу. Джентльмен в белом и джентльмен в чёрном. Половину улицы освещал свет фонаря. Другая плескалась во тьме. Джентльмен в белом шёл по затемнённой части дороги спиной к мальчику и приветливо махал рукой джентльмену в чёрном. Тот же продолжал идти в свете фонаря, будто бы не замечая этого жеста.
В руках мальчика был обычный гранёный стакан среднего размера. Но почему-то, когда он пил, ему казалось, что в его руках целый кувшин, который не кончается, как бы мальчик не старался его осушить. В этот раз он пил быстро, жадно, но жидкость в сосуде не иссякала. И мальчик даже не мог сказать, убывает ли она вообще, ведь его глаза были закрыты.
Вода попала не в то горло, и он закашлялся. Из глаз брызнули слёзы. Мальчик непроизвольно приоткрыл их, но, сохраняя осторожность, уткнул лицо в одеяло.
Мама не сделала ни единого движения. Не произнесла ни звука. Как будто её совершенно не заботило, что сейчас происходит с её сыном. И он был даже рад этому.
Откашлявшись, мальчик поднёс стакан к глазам, чтобы оценить, сколько ему ещё осталось. Воды осталось немного, на самом донышке. И мальчик выпил всё одним глотком.
Секунду он смотрел на опустевший стакан, затем глубоко вздохнул, набирая в лёгкие побольше мужества, и со стуком поставил его на стол. Шум будто бы привёл маму в чувство. Она слегка встрепенулась и спросила:
— Принести ещё воды?
— Нет… мам. Я уже напился.
И мама снова вернулась за чтение. Мальчик перевёл дух. За эти краткие мгновения в нём перекипел такой огромный бурлящий поток эмоций, что он даже на миг испугался, что станет пустым, как выкипевший чайник. Затем он понял, что ещё может бояться и от этого ему стало немного легче.
Жар снова опутал его тело, навязчиво клоня в сон. Но как мог он позволить себе уснуть? Не здесь и не сейчас, когда рядом с ним сидит Оно. Кто знает, что предпримет это существо, пока он будет спать? Он не мог рисковать. Нужно было на что-то отвлечься.
Когда-то давно у них дома стояли огромные часы с маятником, мерно и бесстрастно отбивавшим секунду за секундой. Но их давно выбросили. Заменили электронными беззвучными часами. Как же мальчик сейчас жалел об этом. Ведь их мерный бой обязательно бы уберёг его ото сна.
Комната была полностью лишена звуков. Ни залетевшей в квартиру мухи. Ни постукивающего в окошко дождя. Ни капающего на кухне крана. Только сбивчивое дыхание мальчика, его бешено клокочущее сердце. И шелест перелистываемых страниц.
Чтобы не уснуть, мальчик стал считать их.
Одна. Две. Три. Четыре… Мама листала страницы очень быстро. Складывалось ощущение, что она уже знала содержание книги и лишь освежала его в памяти. Но это ему было только на руку. Ведь даже меж теми короткими интервалами, когда она начинала читать одну страницу, заканчивала другую и перелистывала на следующую, лежала утомительно большая уйма времени.
Несколько раз он сбивался. Начинал сначала. И когда очередной счёт дошёл до сотни, голова мальчика неожиданно взорвалась жуткой болью. Будто бы маятник, о котором он думал некоторое время назад, вырвался из его воображения, начиная стучать у мальчика внутри головы. Считать дальше стало невыносимой болью, невозможной пыткой. И он прекратил это занятие.
Мальчик лежал в полном бездействии и постепенно приходил к мысли, что всё происходящее взаимосвязано. Что болезнь и это существо действуют заодно. Возможно, то, что хотело казаться его мамой и наслало на него эту болезнь, а может быть, это болезнь позволила не-маме проникнуть в его мир. Но всё это были лишь домыслы.
Он не мог так больше. Он должен был видеть её. Знать её точное расположение. Видеть, что она всё ещё сидит в кресле. Одного шума от перелистываемой книги ему было недостаточно. Нужно было более веское доказательство.
Но он был не в силах заставить себя взглянуть прямо на неё. Он боялся. Страх неприятно щекотал его сердце. И он не мог победить его или же просто запрятать в дальний уголок своего сердца. Ведь он был всего лишь мальчиком. Не более того.
Медленно-медленно он заскользил взглядом. По стене перед собой. Затем немного влево. Вдоль извилистых обойных узоров. И остановился взглядом на картине. Мама, сидящая в кресле, оказалась на самом уголке его зрения, но этого было достаточно, чтобы мальчик успокоился. А ещё понял, что её взгляд направлен не в книгу, а прямо на него.
Это не стало откровением для мальчика. Ведь он уже знал, что так будет. В свою очередь он старался не обращать на это внимания и делал вид, что с интересом рассматривает висящую на стене картину.
На картине были изображены два джентльмена во фраках. Они шли по узкой улочке навстречу друг другу. Джентльмен в белом и джентльмен в чёрном. Половину улицы освещал свет фонаря. Другая плескалась во тьме. Джентльмен в белом шёл по затемнённой части дороги спиной к мальчику и приветливо махал рукой джентльмену в чёрном. Тот же продолжал идти в свете фонаря, будто бы не замечая этого жеста.
Страница 2 из 5
