Культ Черного Пегаса

Деспеги, унаследовавшие от боевых тяжеловозов дестриэ чудовищную силу, поразительную выносливость и огромный, порой свыше двух метров в холке рост, а от второй влившейся в них крови — крови аргамаков — скорость, маневренность и злобность, своим личным качеством имели неприхотливость и удивительное долголетие. Многие вполне бы могли пережить своих хозяев, но преданность им также была одной из их особенностей, и уходили из жизни они, человек и его верный спутник-конь, вместе.

За обладание одним деспегом можно было бы отдать не полцарства, а полмира, скорее.

Живая боевая машина, крушащая все на своем пути — пехотинцев или же лошадей противника с неповоротливыми рыцарями на их спинах — широкой грудной клеткой, обтянутой лоснящейся черной шерстью.

Ржание этих лошадей никогда нельзя было услышать — звуки, которые они издавали на поле боя, нависая над поверженной на землю беспомощной новой жертвой, больше всего напоминали рычание дикого зверя, а глаза угольно-черного деспега всегда были наполнены жаждой крови.

— Деспеги! Они пустили деспегов!

Кони Дьявола. Так их еще называли в стане врагов.

Может оттого, какой ужас и страх вызывали эти звери и рождались слухи, что будто бы коней этих не кобылы-матери рожают, а проклятая земля в полночь, из которой они все в огне и пене выскакивают к своим хозяевам, и что умеют эти боевые лошади разговаривать на каком-то странном непонятном языке, а когда умирают, то рассыпаются в прах, издающий зловонный запах.

Ничего похожего, конечно, на самом деле, не было.

Был лишь хозяин, единственный на всю жизнь у каждого коня, который растил его словно собственное дитя, сам чистил и расчесывал, кормил и поил из золотой посуды, украшенной драгоценными камнями; были выматывающие, почти убивающие тело тренировки днем и ночью, и бесконечное горе и позор до конца своих дней, если конь вдруг пал раньше своего хозяина.

Хотя, подобное случалось крайне редко.

День, когда мальчику из племени Черных Теней впервые показывали своего боевого коня, еще дрожащим от холода и слабости в тонких ножках жеребенком, был истинным праздником для будущего воина.

И, хотя на первых порах отец мальчика помогал сыну с уходом за конем, уже через пару месяцев все обязанности и заботы, связанные с деспегом, ложились на плечи его истинного хозяина.

В руках человека был не просто боевой конь — деспег был для воина племени продолжением себя, своего боевого духа и тела, бросающегося в бой с врагами, как если бы это было вторым разумом и второй рукой, разящей насмерть.

— Это твой конь, — сказал отец Майлза в тот вечер, когда мальчик впервые зашел в дальний денник, где несколькими минутами раньше отмучилась рожающая кобыла.

— Заботься о нем, потому что это самое большое сокровище в твоей жизни. Возможно, он не раз спасет тебя и защитит твою деревню и будущую семью. Он — самое ценное, что только может быть у тебя. И, если тебе повезет, то вы умрете вместе.

Майлз с жадностью и восторгом смотрел на еще мокрого, отчаянно пытающегося встать на ножки жеребенка, и представлял как наутро, как только рассветет, он постучится к Бьорду, своему лучшему другу, и гордо выкрикнет на всю округу: «Теперь у меня есть деспег!», и будет радостно хохотать, глядя, как багровеет от зависти лицо приятеля.

— Сегодня ему и его матери нужно отдохнуть. Через два месяца он полностью станет твоим, а пока ты станешь приходить к нему каждый день и первое, что ты обязан сделать, это дать ему имя. Дав имя, ты сделаешь первый шаг к тому, чтобы стать его хозяином. Так как ты назовешь его, сын? — спросил отец, когда они с Майлзом выходили из конюшни, окунаясь в наступающую ночь.

Мальчик в замешательстве остановился, обернулся на дверь, за которой спал его новорожденный конь, затем вскинул голову, упираясь взором в садящееся за горизонт ярко-красное солнце, и уверенно сказал:

— Я назову его Твэри-Я-Нни — Малиновое Солнце.

— Да будет так, — ответил отец.

— Пусть это имя принесет удачу вам обоим.

Матери деспега Майлза это имя удачи не принесло.

Она пала через два месяца, после рождения Твэри-Я-Нни.

В этом не было ничьей вины — просто матери, рожавшие крепкого деспега, часто умирали через короткое время после появление на свет жеребенка, словно отдавая ему при этом всю свою силу.

Это было печальным событием, но не трагическим.

Кобылы деспегов, которым даже имя не всегда давали, никогда не становились боевыми лошадьми — они годились лишь для размножения, да для глупого развлечения жен и дочерей воинов племени — редких прогулок верхом по опушке леса.

Кобылы и женщины племени неплохо понимали друг друга, так шутили мужчины, ведь у тех и других не было, по сути, иной функции, кроме как рожать следующих воинов.

Женщины племени не были несчастны, как можно было подумать — они просто не знали другой доли.