Культ Черного Пегаса

Их задачей было — как можно раньше выйти замуж, родить побольше сыновей и единственную дочь, дабы можно было породниться с другой семьей в племени, умело вести хозяйство, никогда не отказывать мужу в ласках и не жаловаться на усталость.

Женщины очень любили своих детей — баловали их, будучи осыпаемыми за это ругательствами от мужей, ласкали и изо всех сил любили, зная, что как только им исполниться по двенадцать лет, то сыновья получат своих деспегов, начиная превращаться в угрюмых жестоких воинов, а девочек начнут готовить к замужеству и чужому дому.

Мать Майлза также, как и многие матери племени, проплакала всю ночь напролет, когда сияющий сын сообщил ей, что отныне он становится на путь настоящего воина.

Для нее это означало лишь одно — больше ее ребенок ей не принадлежит.

С этого дня все свое свободное время он станет проводить не с друзьями — младшим соседским сыном Элриком — худеньким болезненным мальчиком, толстяком Савом и лучшим другом — конопатым Бьордом, а с кровожадной зверюгой, способной втоптать своими копытами в землю нескольких вражеских рыцарей.

— Его зовут Твэри-Я-Нни, — сказал Майлз своей грустной матери, в один из вечеров, когда убегал в конюшню потрепать по холке своего коня.

— Какое странное имя для деспега, — удивилась мать.

— Почему?

— Оно… слишком красивое для такого зверя. Слишком нежное.

— Когда я вышел из конюшни, в тот день, когда он родился, уже наступала ночь, и солнце садилось за горизонт. Оно было очень красивым, красным, таким большим… и я подумал, что хочу назвать его именно так — Твэри-Я-Нни.

— Значит, ты говоришь, что солнце было ярко-красным в тот день?— вздохнула мать.

— Да, — кивнул Майлз.

— Что ж, тогда все правильно. Этого зверя можно назвать только в честь окрашенного кровью солнца.

— Я плохо поступил, мама? — тихо спросил Майлз, еще по старой, детской привычке, спрашивая совета у матери.

— Нет, ты поступил, как тебе должно поступать. А теперь иди, твое Кровавое Солнце наверняка заждалось тебя, сынок.

Мальчик благодарно поклонился матери и выскочил за дверь.

Он не слышал усталого вздоха за своей спиной, думая в этот момент только лишь о том, что его Малиновое Солнце давно ждет своего хозяина, и что деспег непременно оценит то лакомство, что Майлз ему приготовил — щедро посыпанной крупной солью ломоть черного хлеба.

Мыслями мальчик был уже в деннике своего боевого коня — гладил его длинную морду с глубокими темными глазами, расчесывал шелковистую гриву, и рассказывал об их будущих битвах, которые в изобилии рисовались воображением.

Он был так увлечен этим мыслями, что не сразу обратил внимание на странный шум, доносящийся со двора соседей. Больше всего это напоминало звук драки, когда два сцепленных между собой тела катаются по пыльной земле или же, может, тянут что-то тяжелое по ней, оставляя за собой длинный след.

Что делается в чужом доме — никогда никого не касалось, кроме самих его хозяев — любопытство в племени считалось дурным тоном и, следуя правилу вежливости, Майлз готов был уже пройти мимо, спеша к Твэри-Я-Нни, но тут ушей достиг новый звук, который заставил его остановиться и прислушаться.

Звук был странным, похожим на сдавленный крик или, может, всхлип, какого-то маленького, раненного животного.

«Может, ягненок заболел?» — подумал Майлз, не переставая ругать себя за то, что поддался любопытству и, не в силах его сдержать, приник к плотно закрытым воротам соседского двора, заглядывая в расщелину треснувших досок.

В первую минуту, всматриваясь во тьму и неясные тени, он не понял происходящего, лишь, когда глаза привыкли к черноте ночи и очертания фигур приобрели четкость, он понял, как верно было предупреждение старших о любопытстве, сгубивших даже самых великих воинов.

Он знал, что не должен был видеть то, что видел, и не мог отвести глаз от того, на что смотрел.

На то, что сначала принял за лежащего на холодеющей земле тихо блеющего ягненка, на то, что зверь, раздирающий его на части, зажевывающий в свои челюсти горячее, еще дымящееся мясо — вовсе не заморское чудовище и то, что человек, державший коня под уздцы, спокойно смотрит как с его еще живого ребенка, сдирают куски плоти.

Майлз затыкал свой рот и рвущийся из груди крик собственными ладонями, кусая их, раздирая зубами в кровь, изо всех сил стараясь молчать, даже намеком не давая понять, что он является свидетелем происходящего, но в тот миг, когда Элрик, содрогнувшись остатками тела в последний раз, повернул голову набок, топя ее в собственной крови, он не выдержал и, упав на колени, отполз в сторону, утирая рукавом перепачканное в слезах и рвоте лицо.

— Насмотрелся?

Чужой голос заставил его вздрогнуть и сжаться в комок, и только мгновение спустя он понял, что этот голос ему знаком с детства.