Промозглым ноябрьским вечером Саломея Л. прибыла в замок Вардач, что недалеко от Праги. Замок был недавно приобретен ее отцом, богатейшим в Богемии еврейским промышленником…
Добавить в моё избранное
14 мин, 42 сек 18459
— Вот она, еврейская ведьма, прилетевшая на своей метле, чтоб вернуться к своим чертовым делишкам! — сумасшедший бросил свой посох наземь и развел руки в стороны, обращаясь к невидимой публике.
— Проклятье Вардача возродилось в тебе, поганая кошка, дочь иноверки и колдуна нечестивого.
Тут резким движением старик схватился костлявыми пальцами за решетку ворот и тихо, с угрозой в голосе процедил:
— Я знаю, зачем ты прилетела, ведьма, — Вот сейчас он скажет что-то важное, подумала Саломея и вся вытянулась в трепещущую струну. Сумасшедший поманил ее желтым полуразложившимся ногтем, и она невольно придвинулась к нему.
— Слиться с нежитью Вардача окаянного, — змееподобно прошипел он и зашелся в безумном хохоте.
Панический ужас и отвращение вывели девушку из оцепенения, и она помчалась прочь. Прочь от этих богохульств, прочь от этого слабоумного, прочь из этого мира — спрятаться в замке и не слышать этих тошнотворных речей. Она пронеслась через парк, запинаясь, преодолела лестничную аркаду, сама открыла тяжелую дверь и миновав главный зал, без сил упала возле камина. Отдышавшись, Саломея приказала служанке вернуть краски и прочие принадлежности, которые она вчера ночью выбросила из окна, а потом сходить в деревню и расспросить крестьян о замке. Руки ее тряслись, услышанное пульсировало гулкими ударами в висках, и безотчетный страх липкой паутиной шевелился внизу живота. Она села в ожидании у камина, и все, на чем останавливался взгляд, казалось ей враждебным, пугающим, исполненным злобы.
Получив все необходимое, Саломея лихорадочно развернула лист бумаги прямо на ломберном столике и принялась за рисование. Только одна мысль металась в ее истерзанном сознании — написать то, что видела, того, кого видела. К вечеру на полу было разбросано дюжины две акварелей, все в мрачных, серых тонах. Последний рисунок Саломея взяла с собой в опочивальню и, нахмурившись, разглядывала его до тех пор, пока сон не сморил ее.
Утром, подавая чай и свежий деревенский хлеб с маслом, служанка поведала о том, что рассказали ей разговорчивые крестьянки.
Большая часть услышанного была глупыми сплетнями, но последняя история потрясла Саломею. Поговаривали о том, что давным-давно владелец замка сотворил существо из глины и камней, с помощью алхимии вдохнул в него жизнь и сделал своим слугой. Имя ему было Голем. Он был похож на человека: у него была голова, и руки, и ноги, но не было души, ибо только Господь может вложить ее в живое существо, — простому смертному это неподвластно. Голем верно служил своему господину, но, как и все земное, он состарился, и ему пришло время умирать. Без души Голем не мог быть похоронен на кладбище, поэтому чернокнижник закопал его в другом месте. Но ни земля, ни Бог, ни Сатана так и не приняли его бренные останки, и до сих пор Голем, неприкаянный, бродит по земле и убивает случайных людей, озлобленный своей жестокой судьбой.
Вернувшись в спальню, Саломея взяла в руки вчерашнюю акварель — почти вся она была выполнена сурьмой — и еще раз внимательно посмотрела на неуклюжего монстра, изображенного на ней. Вот она, та картина, которая ей снилась много раз, единственная удачная картина во всей галерее ее жизни. Кровь стыла в жилах при мысли о том, что она избрана его следующей жертвой, и в то же время инстинктивный страх неведомого смягчался в ней жалостью к несчастному созданию, ищущему покоя уже двести лет. Она не будет случайной жертвой, и этим положит конец мучениям Голема.
Весь следующий день и вечер Саломея бродила по парку, ежеминутно отыскивая взглядом маленькое строение с двускатной крышей и судорожно сжимая пальцы в меховой муфте. Небо хмурилось, и снег равнодушно падал на землю, окутывая Вардач в белую простыню. Теплая накидка то и дело путалась в ногах, и Саломея в сердцах распахнула ее. Клубы пара, поднимавшиеся от ее рта, оседали изморозью на ресницах и выбившихся из-под капюшона локонах, но девушка не замечала холода и пронизывающего ветра. Она все бродила и бродила по замороженным тропинкам парка, и каждый раз, оборачиваясь к часовне, на мгновение замирала, словно превратившись в ледяную статую, словно призывая свою судьбу. Служанка несколько раз выходила и звала девушку к столу, но она отказывалась от еды, и только поздно вечером, вконец измотав себя, вернулась в дом и выпила немного чаю.
После ужина Саломея пробовала порисовать, но нервы ее были истощены, и она с трудом держала в руке кисть. Уже за полночь Саломея снова вышла на улицу. Она была только в легком домашнем капоте и шерстяном палантине поверх него. Небо очистилось, и далекие звезды слабо мерцали, как одержимые тоской глаза Голема. Словно подчиняясь какой-то необъяснимой древней силе, девушка на ватных ногах пошла к часовне. Войдя внутрь, она сняла палантин и замерла — ничего не нарушало покой гробницы каменного создания, только тонкий лунный луч озарял потусторонним светом молчаливых свидетелей его похорон.
— Проклятье Вардача возродилось в тебе, поганая кошка, дочь иноверки и колдуна нечестивого.
Тут резким движением старик схватился костлявыми пальцами за решетку ворот и тихо, с угрозой в голосе процедил:
— Я знаю, зачем ты прилетела, ведьма, — Вот сейчас он скажет что-то важное, подумала Саломея и вся вытянулась в трепещущую струну. Сумасшедший поманил ее желтым полуразложившимся ногтем, и она невольно придвинулась к нему.
— Слиться с нежитью Вардача окаянного, — змееподобно прошипел он и зашелся в безумном хохоте.
Панический ужас и отвращение вывели девушку из оцепенения, и она помчалась прочь. Прочь от этих богохульств, прочь от этого слабоумного, прочь из этого мира — спрятаться в замке и не слышать этих тошнотворных речей. Она пронеслась через парк, запинаясь, преодолела лестничную аркаду, сама открыла тяжелую дверь и миновав главный зал, без сил упала возле камина. Отдышавшись, Саломея приказала служанке вернуть краски и прочие принадлежности, которые она вчера ночью выбросила из окна, а потом сходить в деревню и расспросить крестьян о замке. Руки ее тряслись, услышанное пульсировало гулкими ударами в висках, и безотчетный страх липкой паутиной шевелился внизу живота. Она села в ожидании у камина, и все, на чем останавливался взгляд, казалось ей враждебным, пугающим, исполненным злобы.
Получив все необходимое, Саломея лихорадочно развернула лист бумаги прямо на ломберном столике и принялась за рисование. Только одна мысль металась в ее истерзанном сознании — написать то, что видела, того, кого видела. К вечеру на полу было разбросано дюжины две акварелей, все в мрачных, серых тонах. Последний рисунок Саломея взяла с собой в опочивальню и, нахмурившись, разглядывала его до тех пор, пока сон не сморил ее.
Утром, подавая чай и свежий деревенский хлеб с маслом, служанка поведала о том, что рассказали ей разговорчивые крестьянки.
Большая часть услышанного была глупыми сплетнями, но последняя история потрясла Саломею. Поговаривали о том, что давным-давно владелец замка сотворил существо из глины и камней, с помощью алхимии вдохнул в него жизнь и сделал своим слугой. Имя ему было Голем. Он был похож на человека: у него была голова, и руки, и ноги, но не было души, ибо только Господь может вложить ее в живое существо, — простому смертному это неподвластно. Голем верно служил своему господину, но, как и все земное, он состарился, и ему пришло время умирать. Без души Голем не мог быть похоронен на кладбище, поэтому чернокнижник закопал его в другом месте. Но ни земля, ни Бог, ни Сатана так и не приняли его бренные останки, и до сих пор Голем, неприкаянный, бродит по земле и убивает случайных людей, озлобленный своей жестокой судьбой.
Вернувшись в спальню, Саломея взяла в руки вчерашнюю акварель — почти вся она была выполнена сурьмой — и еще раз внимательно посмотрела на неуклюжего монстра, изображенного на ней. Вот она, та картина, которая ей снилась много раз, единственная удачная картина во всей галерее ее жизни. Кровь стыла в жилах при мысли о том, что она избрана его следующей жертвой, и в то же время инстинктивный страх неведомого смягчался в ней жалостью к несчастному созданию, ищущему покоя уже двести лет. Она не будет случайной жертвой, и этим положит конец мучениям Голема.
Весь следующий день и вечер Саломея бродила по парку, ежеминутно отыскивая взглядом маленькое строение с двускатной крышей и судорожно сжимая пальцы в меховой муфте. Небо хмурилось, и снег равнодушно падал на землю, окутывая Вардач в белую простыню. Теплая накидка то и дело путалась в ногах, и Саломея в сердцах распахнула ее. Клубы пара, поднимавшиеся от ее рта, оседали изморозью на ресницах и выбившихся из-под капюшона локонах, но девушка не замечала холода и пронизывающего ветра. Она все бродила и бродила по замороженным тропинкам парка, и каждый раз, оборачиваясь к часовне, на мгновение замирала, словно превратившись в ледяную статую, словно призывая свою судьбу. Служанка несколько раз выходила и звала девушку к столу, но она отказывалась от еды, и только поздно вечером, вконец измотав себя, вернулась в дом и выпила немного чаю.
После ужина Саломея пробовала порисовать, но нервы ее были истощены, и она с трудом держала в руке кисть. Уже за полночь Саломея снова вышла на улицу. Она была только в легком домашнем капоте и шерстяном палантине поверх него. Небо очистилось, и далекие звезды слабо мерцали, как одержимые тоской глаза Голема. Словно подчиняясь какой-то необъяснимой древней силе, девушка на ватных ногах пошла к часовне. Войдя внутрь, она сняла палантин и замерла — ничего не нарушало покой гробницы каменного создания, только тонкий лунный луч озарял потусторонним светом молчаливых свидетелей его похорон.
Страница 4 из 5
