Окно открылось без единого скрипа, не зря Николай готовил вылазку уже второй день. Подрезал в сарае смазку для старых петель; не привлекая внимания хозяев расчистил под окном пространство; приладил штырек, чтобы вернувшись тихонько отпереть окошко; прихватил небольшой фонарь и вставил в него новые батарейки. Теперь он мог безбоязненно высунуться в окно и оглядеться…
Добавить в моё избранное
14 мин, 1 сек 7658
Убедившись, что никого рядом нет, мягко приземлился на траву. Последний раз окинув взглядом подоткнутые в форме тела одеяла, задернул шторы и закрыл окно. Пути к отступлению он решил подготовить уже пару дней назад, а отсутствие замка на амбаре вынудило форсировать план. Пригнувшись, Николай перебежал к плетеному деревенскому забору и присел у смородинного куста. Не удержавшись, сорвал несколько веточек с красными ягодами и запихнул в рот.
Его хозяева и их соседи, через владения которых ему предстояло пробираться, сидели в соседней с его конуркой комнате, распивая самогон. Но несмотря на это идти в полный рост, без оглядки, он не решался. За домом Давыдыча, чьи бесконечные байки об охоте он еще недавно был вынужден слушать, виднелся и сам угол таинственного здоровенного амбара. Ну какая функциональность может быть у огромного, площадью в несколько соток, деревянного строения, которое все время было заперто? Николай даже подумывал, что назначение у него культовое, но молитвенный дом третьезаветников — «Божий дом», или как по простому его называли деревенские «божница», а то и «божницкая», он уже не раз осматривал. Храм ему специально открывали, да и на еженедельном радении-богослужении, проходившем почему-то во вторник, он уже побывал.
Быстрая пробежка и он у знакомого пролома в заборе. Скользнул между прутьями и замер, прислушиваясь. Здоровенный пес Давыдыча с чрезвычайно оригинальной кличкой Трезор, мордой и кряжистой мощью подходивший на хозяина, молчал. А ведь его Николай опасался чуть ли не больше всего, очень уж тот был брехливый, и на его лай сосед как раз мог среагировать. Уже не так ховаясь, парень дошел до калитки в противоположном конце забора, высунул голову и повертел ею — и опять путь был свободен. Он сорвался с места и, перепрыгнув низенький заборчик, через десяток секунд был у амбара. Раскрытый навесной замок лежал на колоде около входа, оставалось отодвинуть щеколду, рвануть на себя дверь, нырнуть внутрь и захлопнуть ее за своей спиной. Привалившись к стене Николай восстанавливал дыхание и собирался с мыслями.
А ведь странная была деревня, очень странная. Выглядела весьма зажиточной, все дома строились широко, с размахом, не было ни одной столь привычной для деревенского пейзажа покосившийся хибарки. Даже сараи, которые первыми становятся жертвой нерадивости или бессилия хозяев, выглядели тут монументальными крепкими строениями. И самое удивительное — похоже, что молодежь из нее не уезжала, по окраинам было расстроено огромное количество свежих хором, будто бы сошедших с лубочных картинок о боярской жизни. Но замкнутость системы не могла быть причиной — каких-то строгости или аскетизма вообще не было видно, в каждом доме висел здоровый телевизор, пищевые запреты также не упоминались, молодежь была вольна ездить в город, но покидающих поселение, кажется, почти не было. Гонимые при царе, представители небольшой хлыстовской общины в начале 20-ых годов последовали по проторенному пути и создали поселение под названием Красный Сион. Их образцовый колхоз ставили в пример, коммуне присуждали дипломы признательности. Замкнутая коммуна, по бумагам проходившая как колхоз «Красная Заря», стала чуть ли не единственной из сектантских хозяйств, избежавшей разгрома в середине 30-ых годов, последующие репрессии также никого в селе не коснулись. В 90-ых общину быстро переоформили в агроартель, которая быстро прославилась экономическим чутьем — банкротирующим фирмам прекращали поставки накануне отказов от платежей, их никто никогда не кидал, а если и кидал, то через месяц другой с покаянной возвращал деньги с процентами.
Николай изначально ожидал чего-нибудь необычного от единственного поселения мелкой хлыстовской секты. Но грезились ему скорее замкнутость, нежелание рассказывать о своей вере, подозрительность. Или же наоборот, невероятная навязчивость и назойливость, попытки убедить пришлого в истинности своей веры. И меньше всего ожидал спокойного рационализма, открытости и не зашоренности. Новость о том, что к ним приехал студент, пишущий об их общине дипломную работу, сионисты-третьезаветинцы восприняли с какой-то странной усмешкой. Третьезаветовцы не отказывались обсуждать со студентом свою веру, отвечали на вопросы. Но при этом было слишком очевидно, что тема эта для них не самая интересная, о бытовых вопросах им говорить приятнее. Более того, некоторые специфические вероучительные моменты, так интересовавшие Николая и составлявшие ядро уникальных воззрений общины, старательно обходились. Стоило только заговорить об «обновлении завета» или специфике причастия, как разговор вдруг сворачивал в сторону. Нет, никто грубо не отказывался отвечать, не говорил, чтобы студент не лез не в свое дело, не упоминал тайн или запретов, но все без исключения ловко меняли тему. А самые молодые и несдержанные как-то странно улыбались. И лишь Магда, дочка Давыдыча, хищно облизнула свои пухлые сладострастно изогнувшиеся красные губки, провела точеным ноготком по его груди и сказала:«Я покажу тебе!».
Его хозяева и их соседи, через владения которых ему предстояло пробираться, сидели в соседней с его конуркой комнате, распивая самогон. Но несмотря на это идти в полный рост, без оглядки, он не решался. За домом Давыдыча, чьи бесконечные байки об охоте он еще недавно был вынужден слушать, виднелся и сам угол таинственного здоровенного амбара. Ну какая функциональность может быть у огромного, площадью в несколько соток, деревянного строения, которое все время было заперто? Николай даже подумывал, что назначение у него культовое, но молитвенный дом третьезаветников — «Божий дом», или как по простому его называли деревенские «божница», а то и «божницкая», он уже не раз осматривал. Храм ему специально открывали, да и на еженедельном радении-богослужении, проходившем почему-то во вторник, он уже побывал.
Быстрая пробежка и он у знакомого пролома в заборе. Скользнул между прутьями и замер, прислушиваясь. Здоровенный пес Давыдыча с чрезвычайно оригинальной кличкой Трезор, мордой и кряжистой мощью подходивший на хозяина, молчал. А ведь его Николай опасался чуть ли не больше всего, очень уж тот был брехливый, и на его лай сосед как раз мог среагировать. Уже не так ховаясь, парень дошел до калитки в противоположном конце забора, высунул голову и повертел ею — и опять путь был свободен. Он сорвался с места и, перепрыгнув низенький заборчик, через десяток секунд был у амбара. Раскрытый навесной замок лежал на колоде около входа, оставалось отодвинуть щеколду, рвануть на себя дверь, нырнуть внутрь и захлопнуть ее за своей спиной. Привалившись к стене Николай восстанавливал дыхание и собирался с мыслями.
А ведь странная была деревня, очень странная. Выглядела весьма зажиточной, все дома строились широко, с размахом, не было ни одной столь привычной для деревенского пейзажа покосившийся хибарки. Даже сараи, которые первыми становятся жертвой нерадивости или бессилия хозяев, выглядели тут монументальными крепкими строениями. И самое удивительное — похоже, что молодежь из нее не уезжала, по окраинам было расстроено огромное количество свежих хором, будто бы сошедших с лубочных картинок о боярской жизни. Но замкнутость системы не могла быть причиной — каких-то строгости или аскетизма вообще не было видно, в каждом доме висел здоровый телевизор, пищевые запреты также не упоминались, молодежь была вольна ездить в город, но покидающих поселение, кажется, почти не было. Гонимые при царе, представители небольшой хлыстовской общины в начале 20-ых годов последовали по проторенному пути и создали поселение под названием Красный Сион. Их образцовый колхоз ставили в пример, коммуне присуждали дипломы признательности. Замкнутая коммуна, по бумагам проходившая как колхоз «Красная Заря», стала чуть ли не единственной из сектантских хозяйств, избежавшей разгрома в середине 30-ых годов, последующие репрессии также никого в селе не коснулись. В 90-ых общину быстро переоформили в агроартель, которая быстро прославилась экономическим чутьем — банкротирующим фирмам прекращали поставки накануне отказов от платежей, их никто никогда не кидал, а если и кидал, то через месяц другой с покаянной возвращал деньги с процентами.
Николай изначально ожидал чего-нибудь необычного от единственного поселения мелкой хлыстовской секты. Но грезились ему скорее замкнутость, нежелание рассказывать о своей вере, подозрительность. Или же наоборот, невероятная навязчивость и назойливость, попытки убедить пришлого в истинности своей веры. И меньше всего ожидал спокойного рационализма, открытости и не зашоренности. Новость о том, что к ним приехал студент, пишущий об их общине дипломную работу, сионисты-третьезаветинцы восприняли с какой-то странной усмешкой. Третьезаветовцы не отказывались обсуждать со студентом свою веру, отвечали на вопросы. Но при этом было слишком очевидно, что тема эта для них не самая интересная, о бытовых вопросах им говорить приятнее. Более того, некоторые специфические вероучительные моменты, так интересовавшие Николая и составлявшие ядро уникальных воззрений общины, старательно обходились. Стоило только заговорить об «обновлении завета» или специфике причастия, как разговор вдруг сворачивал в сторону. Нет, никто грубо не отказывался отвечать, не говорил, чтобы студент не лез не в свое дело, не упоминал тайн или запретов, но все без исключения ловко меняли тему. А самые молодые и несдержанные как-то странно улыбались. И лишь Магда, дочка Давыдыча, хищно облизнула свои пухлые сладострастно изогнувшиеся красные губки, провела точеным ноготком по его груди и сказала:«Я покажу тебе!».
Страница 1 из 5
