Велес

Сдерживает силу ведуньи заговор велеса, что перед походом он читал.

Борислав громче, увереннее зашептал отворот. Старуха к нему направилась. Бредет еле-еле, но все ж не останавливается, не валится поленом на пол. Питает место родное силою, супротив слов велесовых борется.

Вонь разложения ноздри щекочет, голову дурманит. Воздуху, воздуху!

Не выдержал Борислав: с места сорвался, в дверь ломится — заперто. Дрожат руки, крючок не могут ухватить. Губы отворот шепчут:

— Крикну я Перуну златоусому: «Обожди, не губи, бесов, гадов ползучих»… Покойница бредет на звук, слепо машет руками, крючковатые пальцы ощупывают воздух.

Толкнул Борислав дверь — поддалось ветхое дерево. На крыльцо вывалился, труп — за ним да шагу прибавил.

— Отцепись, старуха проклятая!— крикнул велес и бросился вниз по ступеням-пням.

Вдруг налетел торок сильный, с сивера на поляну мгла ворвалась. Клубами валит, перекатывается, огромные ладони тянет к человеку.

Дрожь прошлась по телу, губы не слушаются, слова путают.

Старуха уже по ступеням бредет, чуть не падает. Помчался Борислав тороком, тропою битой. Бежит, не оглядывается. А мгла уже и с запада надвигается, и с полдня. Бросился велес в сторону чистую, дымкой не подернутую. О тропе забыл — бежит, куда мгла правит. Ноги о кочки спотыкаются, по щекам лапник хлещет, иглами одежу хватает, точно пес. Голосят квакуши, словно над человеком смеются.

Впереди показалась белесая туча — Борислав нырнул под ветви ели, побежал в другую сторону.

— … не губи бесов, гадов ползучих, — пытается велес собраться с мыслями, — не губи, не губи… Мгла снова путь преградила, опять нать сворачивать. Несется Борислав, пути не разбирая, шепчет безумно:

— Ты, Перун всемогущий, защити сына своего. Метко стрелу пусти… Земля ушла из-под ног — видно, в бочаг ступил. Хочет подняться Борислав, но чувствует: вниз кто-то тянет. Дернулся — булькнуло у уха, липкое, мокрое к бокам присосалось. Напрягся велес, выдернул руку из оков крепких — вся в грязи. Завертел головой — стужа зимняя ворвалась в сердце. В трясине увяз Борислав, на боку левом полулежит, лишь пол тела из топи выглядывает. Потянулась рука к амулетам, а нет их. Растерял в беге сумасшедшем, ели увесил.

Двинулся велес к берегу — пуще прежнего вниз потянуло. Понял Борислав, что спешка смерти равна. Медленно, осторожно пытается добраться до тверди земной.

Вдруг что-то на голову примостилось. Тяжелое, холодное. Квакнуло утробно.

— Иди, проклятая, — прошипел велес.

Ему отозвались десятки жабьих голосов. С громким кваканьем бросились бородавчатые на человека. Плечи, голову облепили, глаза застили, в рот лезут. Кричит велес, ругается, да не помогает. Скачут жабы по нем, будто утопить желают. Вот уже жижа плечи всосала, за бороду уцепилась. А квакши не унимаются: бьют, сверху наседают, дышать мешают.

Запрокинул Борислав голову, ибо грязь уже и до носа добралась.

Глаза уловили движение меж елей. Неспешно плетется средь стволов черная фигура, к утопленнику спешит, руки сухие тянет, пальцами-крючьями воздух разрывает.

— Перун, отец, где ты?! Помоги!— в отчаянии крикнул Борислав.

Ударила в голову серая живая волна — сомкнулась жижа над головой, ворвалась в рот, нос, уши. Потухла Луна, потухла жизнь.

В изголодавшуюся по воздуху грудь ворвалась свежесть. Судорожный вздох. Тяжело дыша, Борислав завертел головой. Справа — леший сидит, лицо сосредоточенное. Слева — чудище хмурое. Зеленое, толстое, мягкотелое, в слизи — точно жаба огромная. И очи здоровые, жабьи, и рот от уха до уха. С бороды тина свисает, на затылке — водоросли, обширную лысину полукольцом охватывают.

— Очнулся, дурак, — облегченно вздохнул лесовой.

— Твердил тебе: не ходи, сгинешь в топях. Нет, не послушал старика.

Велес приподнялся на локтях. Вспомнил, что было, — аж дрожь по телу пробежала.

— Должон ты мне теперечь, велес. Ох, должон, — продолжал леший.

— Не хотел болотник, пузырь тухлый, — чудище справа угрюмо проурчало, — тебя отпускать. На силу уговорил. Вытащили, откачали.

В макушках деревьев уж небо посерело — светает, заря скоро. Надо в деревню возвращаться.

— Что молчишь? Спасибо, что ль, сказал.

Борислав прохрипел что-то, закашлялся, из глотки жижа болотная вылилась.

— Ну, давай, давай, поднимайся.

Леший помог встать.

— Еще попадется — не отпущу, — пробурчал болотник и прыгнул в трясину.

— У, вредина. Идем, идем, сыне. Там ужо Архипка, домовой твой, на всю деревню волком заливается.

Сначала шатало, и Борислав шел, опираясь на плечо лешего. Потом силы вернулись, но велес молчал. В голове мутно — мысль не состроишь, да и стыдно перед лесовым.

— Ну, далече сам, — сказал леший на опушке.

— Спасибо, отец. И… извини глупого.