Я, отец Альбертас Дуремарус из славного города Бремена, бывший секретарь Святейшего Трибунала, блюдущего веру и огнем выжигающего неверие, пред лицом новой Чрезвычайной Триады инквизиторов, состоящей из отцов наших Пьера Арлекинского, Пиноккьо дель Карловичи и Каролуса фон Буратинсгофф, свидетельствую о том, что произошло здесь, в этой палате, ровно неделю назад. И клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа, что, отвечая на вопросы Священного Судилища, буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. А потом делайте со мной всё, что захотите…
Добавить в моё избранное
15 мин, 13 сек 6347
Цирюльницких бритв и лекарских своих ланцетов он не сохранил, поэтому второпях и желая угодить нам выбрал один из тонких ножиков, какими подрезал кожу, когда хотел снять ее с живого мяса.
Разве я говорю что-то неподобное, святые отцы? Это же наша обыкновенная судейская практика.
Так вот. Либо Базилий не рассчитал силы, либо лезвие не годилось для такой работы, но он располосовал руку так, что не одну вену — и артерию повредил. Кровь не потекла вялой струёй, а брызнула вверх фонтаном, переполняя тазик и одновременно растекаясь по всему полу.
В этот самый миг взошла луна: огромная, в полнеба, распухшая и желтовато-багровая. Мне с моего поста отлично было ее видно. И тотчас же, перекрывая тьмой это апокалипсическое зрелище и срывая оконную решетку напрочь, в зал суда влетело нечто огромное и чадное. Это был Артамон. Его темная шерсть дымилась от прикосновения к серебру, а величиной он казался вдвое больше того долговязого собачьего заморыша, который убежал от своих истязателей. На троих людей, застывших в непонятном оцепенении, и четвертого, который, грохоча, уронил себя ничком, оборотень, казалось, не обращал никакого внимания: мигом достиг лужи на полу и стал лихорадочно слизывать кровь с плоских камней, потом шумно лакать из ужасающей медной миски, лизать руку и шею хозяйки, повисшей на ремнях, потом… Потом он, кажется, почуял недоброе, ибо поднял свою жуткую узкую морду к луне и завыл как бешеный. Завыл, постепенно… постепенно выпрямляясь во весь двуногий рост. Не щенок, не пес, не человек, а жуткая тварь с курчавыми шерстяными клоками по всему бледному телу и когтями на грубых лапах, сточенными, как то бывает у пса, который все лето бегал по шершавому камню городских мостовых. Нижняя пара длиннейших клыков доставала до пламенных глаз, как усы лихого седого вояки, верхняя почти касалась длинных ключиц, точно у злобного северного зверя, называемого моржом.
Услыхав этот вой, наши отцы вмиг сообразили, что их кресты поверх серебра густо крыты золотом — а ведь золото как раз и притягивает адских созданий! И на четвереньках ринулись в открытый мною проём. К великому моему прискорбию и вящему стыду прибавлю, что досточтимый отец францисканец Петер фон Карабас по дороге к избавлению ронял некие округлые катышки, как будто напился воды из козлиного копытца, а достопочтенный отец доминиканец Пауль фон Барабас с ног до головы обдристался — вельми жидко и зловонно, точно с ведьмина зелья, приготовленного из рожков чёрной спорыньи. Дознаватель же Базилий удрал еще раньше, хромая на одну ногу и приволакивая другую. Я так думаю, напоролся в темноте на что-нибудь родное, палаческое.
Да, я их больше не встречал, и среди вашей челяди их тоже, как полагаю, нет.
Но это я видел краем глаза. Потому что жуткое двуногое чудище снова наклонилось к бездыханной ведьме и одним ударом клыка перервало той шею. В открытую рану, зияющую как бы вторыми устами, полилось из его пасти и с конца длинного языка нечто густое и более темное, чем былая кровь. Артамон поднял Фаустину на руки, от чего лопнули последние пыточные ремешки, шагнул к окну — и в нем скрылся.
Я долго стоял у окна и смотрел в него, как завороженный. Лунный диск постепенно бледнел, как будто небесные псы и с него слизывали багряную краску.
Стали ли они оба, ведьма и оборотень, вампирами, спрашиваете вы?
Да, отцы-инквизиторы. Ради этого он и пил оброненную кровь своей госпожи так торопливо. Для того и сделал ей рану, которая смогла быстро поглотить его новую, темную кровь. Помните, я долго описывал его неуклюжие пальцы с грубыми когтями? Для такой работы они годились куда меньше, чем клыки.
А там, где теперь укрываются оба, они по-прежнему живут как хищники?
Почем мне знать. Я сказал всё — или всё, что могло бы вас интересовать.
И теперь прошу вас, святейшие и справедливейшие отцы инквизиторы, поступить со мной, как с достославным отцом Ремедием, который сам обвинил себя в невольном сношении с нечистой силой, сам настоял на том, чтобы его пытали, дабы Враг отошел от него в смятении, — а потом сожгли ради того, чтобы дьяволу не было куда возвратиться. Ибо не покидает меня соблазн, и днем плывет над ресницами, и ночью изузоривает веки с обратной стороны прельстительною картиной.
Будто стою я, наполовину перевалив тело через подоконник, и густой вампирский туман подступает к рукам моим, точно море, и от блестящего серебряного диска тянется ко мне по морю широкая лунная дорога. По той дороге идут прямо в огромную звонкую луну двое — и нет им никакого дела ни до её красот, ни до моей подлой и невместной влюбленности. Они держатся за руки и не отрывают друг от друга сияющих глаз: стройная молодая мать с голубыми волосами и ее веселый чернокудрявый сын.
Прав был святой Ремедий, когда сказал мне под конец своей многогрешной жизни: карта смерти бьёт все прочие, но и её покрывает великая карта Любви.
Разве я говорю что-то неподобное, святые отцы? Это же наша обыкновенная судейская практика.
Так вот. Либо Базилий не рассчитал силы, либо лезвие не годилось для такой работы, но он располосовал руку так, что не одну вену — и артерию повредил. Кровь не потекла вялой струёй, а брызнула вверх фонтаном, переполняя тазик и одновременно растекаясь по всему полу.
В этот самый миг взошла луна: огромная, в полнеба, распухшая и желтовато-багровая. Мне с моего поста отлично было ее видно. И тотчас же, перекрывая тьмой это апокалипсическое зрелище и срывая оконную решетку напрочь, в зал суда влетело нечто огромное и чадное. Это был Артамон. Его темная шерсть дымилась от прикосновения к серебру, а величиной он казался вдвое больше того долговязого собачьего заморыша, который убежал от своих истязателей. На троих людей, застывших в непонятном оцепенении, и четвертого, который, грохоча, уронил себя ничком, оборотень, казалось, не обращал никакого внимания: мигом достиг лужи на полу и стал лихорадочно слизывать кровь с плоских камней, потом шумно лакать из ужасающей медной миски, лизать руку и шею хозяйки, повисшей на ремнях, потом… Потом он, кажется, почуял недоброе, ибо поднял свою жуткую узкую морду к луне и завыл как бешеный. Завыл, постепенно… постепенно выпрямляясь во весь двуногий рост. Не щенок, не пес, не человек, а жуткая тварь с курчавыми шерстяными клоками по всему бледному телу и когтями на грубых лапах, сточенными, как то бывает у пса, который все лето бегал по шершавому камню городских мостовых. Нижняя пара длиннейших клыков доставала до пламенных глаз, как усы лихого седого вояки, верхняя почти касалась длинных ключиц, точно у злобного северного зверя, называемого моржом.
Услыхав этот вой, наши отцы вмиг сообразили, что их кресты поверх серебра густо крыты золотом — а ведь золото как раз и притягивает адских созданий! И на четвереньках ринулись в открытый мною проём. К великому моему прискорбию и вящему стыду прибавлю, что досточтимый отец францисканец Петер фон Карабас по дороге к избавлению ронял некие округлые катышки, как будто напился воды из козлиного копытца, а достопочтенный отец доминиканец Пауль фон Барабас с ног до головы обдристался — вельми жидко и зловонно, точно с ведьмина зелья, приготовленного из рожков чёрной спорыньи. Дознаватель же Базилий удрал еще раньше, хромая на одну ногу и приволакивая другую. Я так думаю, напоролся в темноте на что-нибудь родное, палаческое.
Да, я их больше не встречал, и среди вашей челяди их тоже, как полагаю, нет.
Но это я видел краем глаза. Потому что жуткое двуногое чудище снова наклонилось к бездыханной ведьме и одним ударом клыка перервало той шею. В открытую рану, зияющую как бы вторыми устами, полилось из его пасти и с конца длинного языка нечто густое и более темное, чем былая кровь. Артамон поднял Фаустину на руки, от чего лопнули последние пыточные ремешки, шагнул к окну — и в нем скрылся.
Я долго стоял у окна и смотрел в него, как завороженный. Лунный диск постепенно бледнел, как будто небесные псы и с него слизывали багряную краску.
Стали ли они оба, ведьма и оборотень, вампирами, спрашиваете вы?
Да, отцы-инквизиторы. Ради этого он и пил оброненную кровь своей госпожи так торопливо. Для того и сделал ей рану, которая смогла быстро поглотить его новую, темную кровь. Помните, я долго описывал его неуклюжие пальцы с грубыми когтями? Для такой работы они годились куда меньше, чем клыки.
А там, где теперь укрываются оба, они по-прежнему живут как хищники?
Почем мне знать. Я сказал всё — или всё, что могло бы вас интересовать.
И теперь прошу вас, святейшие и справедливейшие отцы инквизиторы, поступить со мной, как с достославным отцом Ремедием, который сам обвинил себя в невольном сношении с нечистой силой, сам настоял на том, чтобы его пытали, дабы Враг отошел от него в смятении, — а потом сожгли ради того, чтобы дьяволу не было куда возвратиться. Ибо не покидает меня соблазн, и днем плывет над ресницами, и ночью изузоривает веки с обратной стороны прельстительною картиной.
Будто стою я, наполовину перевалив тело через подоконник, и густой вампирский туман подступает к рукам моим, точно море, и от блестящего серебряного диска тянется ко мне по морю широкая лунная дорога. По той дороге идут прямо в огромную звонкую луну двое — и нет им никакого дела ни до её красот, ни до моей подлой и невместной влюбленности. Они держатся за руки и не отрывают друг от друга сияющих глаз: стройная молодая мать с голубыми волосами и ее веселый чернокудрявый сын.
Прав был святой Ремедий, когда сказал мне под конец своей многогрешной жизни: карта смерти бьёт все прочие, но и её покрывает великая карта Любви.
Страница 4 из 4
