Я, отец Альбертас Дуремарус из славного города Бремена, бывший секретарь Святейшего Трибунала, блюдущего веру и огнем выжигающего неверие, пред лицом новой Чрезвычайной Триады инквизиторов, состоящей из отцов наших Пьера Арлекинского, Пиноккьо дель Карловичи и Каролуса фон Буратинсгофф, свидетельствую о том, что произошло здесь, в этой палате, ровно неделю назад. И клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа, что, отвечая на вопросы Священного Судилища, буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. А потом делайте со мной всё, что захотите…
Добавить в моё избранное
15 мин, 13 сек 6346
Еще и слаже для вас получится, добавил мейстер, непристойно хихикая.
Когда палач, крепко ухватив ее за руку, показал колдунье скамью для пребывания на ней, глухую маску и воронку, а также полное ведро воды, которую надлежало влить через ту воронку в согрешившее нутро, Фауста лишь попросила давать ей тёплую воду с солью, чтобы легче было потом выблевать. Ибо, как пояснила она, нутро у нее не молоденькое и если порвется, дальнейшей пытки ему не сносить.
Тогда мы четверо поняли, что этого она не устрашится.
Когда палач поставил Фаусту над решеткой, к которой надлежало ее приковать, и к очагу, который полагалось разжечь под решеткой, та ответствовала, что во время сих терзаний непременно будет молиться св. Лаврентию — с тем, чтобы святой даровал ей свою силу. Ведь когда с ним проделывали то же, что сулят ей, он шутил над истязателями, прося их как следует поворачивать его над огнем и хорошенько поливать горячим маслом, дабы он мог равномерно поджариться со всех сторон и стать поистине лакомым блюдом.
Тогда мы четверо поняли, что она не устрашится даже и этого.
Однако при виде дыбы с ножными грузами для растяжки и плети со свинцовыми шариками на концах, которой палач хлещет пытаемого, сдирая кожу с мяса и мясо с костей, Фауста чуть побледнела и произнесла:
— Не шутите с ведьминской кровью в вечер перед самым полнолунием, господа мои. Вы не знаете, какой ужас она способна приманить и поднять из ада.
И вот тогда мы четверо поняли, что достигли цели, и узнали, чего и, главное, за кого она боится более, чем за себя.
Тут достопочтимейший отец Петер как раз обратил лице свое к окну и узрел, что решетка на нем, Бог знает с какой целью, была покрыта толстым листовым серебром. Как вы можете узреть, досточтимые судьи, окно здесь устроено таким образом, что длинный стол и высокие кресла всегда оказываются на ярком свету, дабы показать, что праведный суд и есть истинный свет миру; а место, где должен стоять грешник, выслушивая строгие речи обвинителей, и хранилище пыточных орудий пребывали во тьме, как душа оного грешника, — тьме, разгоняемой лишь двумя смоляными факелами, которые дознаватель мог при случае использовать и для своих экзекуторских нужд.
Достосвятнейший же отец Пауль произнес:
— На нашей груди — большие серебряные распятия. Что, как не чистое серебро, может оградить против нечисти и нежити лучше изображения Господа нашего?
Разумеется, святые отцы, я привел эти слова доподлинно, к тому же ведь именно я их записывал… еще десяток минут от силы. Вы легко сможете это проверить по тексту протокола, который счастливо уцелел.
А мне оба достосвятейших судьи сказали:
— Твой крест поменее наших и не так хорошо защитит. Приоткрой дверь, она здесь одна, и стань подле, чтобы сразу ее захлопнуть, когда Фаустинин поганый пес явится на вопли своей госпожи и на её смрад.
Да, так они оба сразу и решили, на свое злосчастье. Ибо общеизвестно, что ведьма, лишённая своего личного дьяволенка, сдается Господу куда быстрее, чем только разлученная с ним.
А сразу после того Базилиус, который сразу понял, что именно мы задумали, объяснил, что для нашей цели кнут — не самое надёжное и удобное. Что он, Базилиус, некогда подрабатывал на улицах славного Бремена цирюльником и с той поры сохранил медный тазик. Похожий сосуд изображают вздетым на голову рыцаря Алонсо Кихано, описанного модным писакой Сервантесом.
— С подачи этого еретика, который в своих «Назидательных новеллах» заявил, что ведьмы — бред расстроенного дурманом воображения, их испанская Супрема и святое воинство Папы-итальянца долгое время не простирали карающей длани к собственным ворожеям и колдуньям, — проворчал отец Петер, — и к тому же мешали нам выгребать наше собственное дерьмо.
Нет, этого они всё равно не дали бы мне записать. Однако ведь теперь эти разногласия между Германией и латинцами миновали, разве не так?
— Он у тебя близко, тазик этот? — восторженно взревел отец Пауль.
— Так давай тащи его сюда, мигом ведьме кровянку пустим!
Уяснив себе, наконец, в полной мере, на что мы ее обрекаем, Фауста изо всех сил рванулась из рук экзекутора, а ведь она была баба дюжая. Тогда Базилиус крепко хватил ее в висок кулаком, будто скотину какую, и привязал к пыточному сиденью с высокой спинкой и сыромятными кожаными ремешками. А сам, отойдя ненамного, притащил свою посудину, такую полукруглую и с широким бортом.
Там, как вы, конечно, видели, на краю имеется выемка для того, чтобы приставить к шее… Нет, конечно, не из яремных вен: тогда бы он просто вмиг убил ведьму своим кровопусканием, а ведь святые отцы желали допросить обоих исчадий сразу и со смаком.
Да, Базилиус приставил таз выемкой ко сгибу левой руки женщины и начал отыскивать что-нибудь острое, чтобы отворить ей кровь.
Когда палач, крепко ухватив ее за руку, показал колдунье скамью для пребывания на ней, глухую маску и воронку, а также полное ведро воды, которую надлежало влить через ту воронку в согрешившее нутро, Фауста лишь попросила давать ей тёплую воду с солью, чтобы легче было потом выблевать. Ибо, как пояснила она, нутро у нее не молоденькое и если порвется, дальнейшей пытки ему не сносить.
Тогда мы четверо поняли, что этого она не устрашится.
Когда палач поставил Фаусту над решеткой, к которой надлежало ее приковать, и к очагу, который полагалось разжечь под решеткой, та ответствовала, что во время сих терзаний непременно будет молиться св. Лаврентию — с тем, чтобы святой даровал ей свою силу. Ведь когда с ним проделывали то же, что сулят ей, он шутил над истязателями, прося их как следует поворачивать его над огнем и хорошенько поливать горячим маслом, дабы он мог равномерно поджариться со всех сторон и стать поистине лакомым блюдом.
Тогда мы четверо поняли, что она не устрашится даже и этого.
Однако при виде дыбы с ножными грузами для растяжки и плети со свинцовыми шариками на концах, которой палач хлещет пытаемого, сдирая кожу с мяса и мясо с костей, Фауста чуть побледнела и произнесла:
— Не шутите с ведьминской кровью в вечер перед самым полнолунием, господа мои. Вы не знаете, какой ужас она способна приманить и поднять из ада.
И вот тогда мы четверо поняли, что достигли цели, и узнали, чего и, главное, за кого она боится более, чем за себя.
Тут достопочтимейший отец Петер как раз обратил лице свое к окну и узрел, что решетка на нем, Бог знает с какой целью, была покрыта толстым листовым серебром. Как вы можете узреть, досточтимые судьи, окно здесь устроено таким образом, что длинный стол и высокие кресла всегда оказываются на ярком свету, дабы показать, что праведный суд и есть истинный свет миру; а место, где должен стоять грешник, выслушивая строгие речи обвинителей, и хранилище пыточных орудий пребывали во тьме, как душа оного грешника, — тьме, разгоняемой лишь двумя смоляными факелами, которые дознаватель мог при случае использовать и для своих экзекуторских нужд.
Достосвятнейший же отец Пауль произнес:
— На нашей груди — большие серебряные распятия. Что, как не чистое серебро, может оградить против нечисти и нежити лучше изображения Господа нашего?
Разумеется, святые отцы, я привел эти слова доподлинно, к тому же ведь именно я их записывал… еще десяток минут от силы. Вы легко сможете это проверить по тексту протокола, который счастливо уцелел.
А мне оба достосвятейших судьи сказали:
— Твой крест поменее наших и не так хорошо защитит. Приоткрой дверь, она здесь одна, и стань подле, чтобы сразу ее захлопнуть, когда Фаустинин поганый пес явится на вопли своей госпожи и на её смрад.
Да, так они оба сразу и решили, на свое злосчастье. Ибо общеизвестно, что ведьма, лишённая своего личного дьяволенка, сдается Господу куда быстрее, чем только разлученная с ним.
А сразу после того Базилиус, который сразу понял, что именно мы задумали, объяснил, что для нашей цели кнут — не самое надёжное и удобное. Что он, Базилиус, некогда подрабатывал на улицах славного Бремена цирюльником и с той поры сохранил медный тазик. Похожий сосуд изображают вздетым на голову рыцаря Алонсо Кихано, описанного модным писакой Сервантесом.
— С подачи этого еретика, который в своих «Назидательных новеллах» заявил, что ведьмы — бред расстроенного дурманом воображения, их испанская Супрема и святое воинство Папы-итальянца долгое время не простирали карающей длани к собственным ворожеям и колдуньям, — проворчал отец Петер, — и к тому же мешали нам выгребать наше собственное дерьмо.
Нет, этого они всё равно не дали бы мне записать. Однако ведь теперь эти разногласия между Германией и латинцами миновали, разве не так?
— Он у тебя близко, тазик этот? — восторженно взревел отец Пауль.
— Так давай тащи его сюда, мигом ведьме кровянку пустим!
Уяснив себе, наконец, в полной мере, на что мы ее обрекаем, Фауста изо всех сил рванулась из рук экзекутора, а ведь она была баба дюжая. Тогда Базилиус крепко хватил ее в висок кулаком, будто скотину какую, и привязал к пыточному сиденью с высокой спинкой и сыромятными кожаными ремешками. А сам, отойдя ненамного, притащил свою посудину, такую полукруглую и с широким бортом.
Там, как вы, конечно, видели, на краю имеется выемка для того, чтобы приставить к шее… Нет, конечно, не из яремных вен: тогда бы он просто вмиг убил ведьму своим кровопусканием, а ведь святые отцы желали допросить обоих исчадий сразу и со смаком.
Да, Базилиус приставил таз выемкой ко сгибу левой руки женщины и начал отыскивать что-нибудь острое, чтобы отворить ей кровь.
Страница 3 из 4
