Все будет хорошо

— Ну-ну, тише, малыш, все будет хорошо, все будет хорошо… «Все будет хорошо» — я повторяю эти слова каждый раз, когда нахожусь рядом, и каждый раз, когда просто вспоминаю о ней.

Осторожно, чтобы не зацепила, я бью ее электрошоком по руке. Взвизгнула, отошла от клетки: понимает, что потом кормить буду.

— Потерпи, я быстро.

На ее запястье — наручник, к которому приделана цепь. Я подхожу к клетке, беру конец цепи и дергаю — не поддается. Покапризничать решила: стоит, зубы скалит, мычит, как будто насмехается — мол, попробуй уговорить. Как дите малое, ей Богу. Я же для тебя, дурочка, стараюсь.

Дергаю поводок сильнее. Блин-клин! Не рассчитал. Вика дернулась и стукнулась головой о решетку, рассекла бровь.

— Извини.

Она в ответ только мычит и пытается языком дотянуться до струйки крови, стекающей по щеке. Закрепляю цепь на трубе так, чтобы ее плечо уперлось в решетку, а рука максимально вытянулась, открыв мне вены.

Шприц с лекарством уже лежит рядом. Она его ненавидит, и я тоже. Когда любимая девушка брыкается, будто я собираюсь сделать ей смертельную инъекцию, воет так, что кровь леденеет, а потом всеми силами пытается уничтожить тебя, словно твоя смерть — то, ради чего ее создали, ее идея фикс и единственный мотиватор, вот тогда проклинаешь все на свете, костеришь Федорыча и его чертово зелье на чем свет стоит, в сотый раз теряешь смысл жизни, но, заметив ее намокшие то ли от боли, то ли от благодарности глаза, такие живые, совсем человеческие, находишь его вновь и понимаешь: он — в постоянной надежде на лучшее. Только благодаря надежде совершаются великие дела.

Перетягиваю ей жгутом вены, прохаживаюсь ваткой и колю лекарство. Считаю до десяти, до вопля, затем Вика оседает на пол, а я ослабляю цепь, пропихиваю под низ заваренный Доширак и ухожу. На прощание еще раз бросаю: «Все будет хорошо».

Я говорю это каждый день и все время задаюсь вопросом, кого я успокаиваю: ее или все-таки себя?

Мы сидим в кабинете начальника отдела, прямо за столом для совещаний, и есть в этом своя справедливость. На наши налогоплательщицкие деньги отгрохали новехонькое здание милиции, а мы, до зомби-эпидемии, и отката-то не почувствовали. Ну как это бывает: серьезные проблемы — тьфу, тьфу, тьфу — стороной проходили, а мелкие как-нибудь сами решались.

Мы уплетаем трофейную тушенку. Причем консервы нашли в современном супермаркете, но внешний вид их как бы намекает, что родом банка еще из Советского союза: вся такая промасленная, жестяная, да с отклеивающейся бумажкой. Только сильно смазанная дата сообщает о сравнительной свежести.

Пикантно пахнет лаврушкой, но стоит поднести нос к кастрюле, как шибает жгучим, прогревающим ароматом перца, который, не щадя нас, накидал в кастрюлю Федорыч. Запах бьет по глазам, от него свербит в носу и хочется чихнуть, но, черт возьми, как же вкусно! Пусть на языке играет пламя, но жирненькая похлебка обволакивает желудок, и становится так тепло и уютно, будто ты не в отделе прячешься от зомби, а с друзьями и с водочкой махнул на природу и там, любуясь закатом, в спальном мешке… — Шухер!

К нам врывается Леха и, захлебываясь от одышки, предупреждает:

— Зомби у пожарного выхода.

Леха сегодня часовой, у него на плече висит охотничья Сайга Федорыча, остальные вооружаются кто чем. Резиновые дубинки, бумагорезы, электрошок — в ход идет все. Жаль, не смогли вскрыть оружейную комнату. Но хоть в само здание для тварей попасть проблема.

Мы летим к лестнице, в пару прыжков преодолеваем два пролета и оказываемся возле главного входа. Ничего опасного. Всего два зомби, но нервные. Они кидаются на дверь и царапают по дереву.

— Может, пусть долбятся? — интересуется Стас.

— Разобьют себе харю, и дело с концом.

— Надо бить, — качает головой Леха.

— Эти, похоже, не отстанут, а нам скоро в магазин… — Это да, — задумчиво соглашается Федорыч.

— Пойду со второго в них шмальну, — Леха взвешивает в руках Сайгу.

— Давай, зоркий глаз, — подмигивает Стас.

— Покажи им, кто здесь папа.

— Нахрен мне такие дети сдались, — бормочет Леха и направляется наверх.

Через минуту слышатся два хлопка. Мы не боимся, что выстрелы привлекут других мертвяков: они похожи на животных — вскинутся, но потом снова будут бесцельно бродить по округе. Скорее они отреагируют на воющих сородичей, чем на выстрел. По крайней мере, до сих пор было так.

Еще чуть-чуть ждем возле двери и, убедившись, что больше в нее никто не скребется и не долбится, поднимаемся наверх.

— Слушай, Федорыч, когда твое лекарство-то поможет? — спрашиваю у врача.

— Кто сказал, что оно поможет? Я сказал «может быть». Сначала пускай курс пройдет. Рано выводы делать. Терпи.

— Терпят после двух литров пива, а я, когда к ней захожу… Мне как ножом по сердцу.

— Да не коли!