Пещерин сошел с поезда на затерянном полустанке в степи, почти у самого моря…
Добавить в моё избранное
13 мин, 47 сек 7462
Ревизор.
Встал, осматриваясь, посреди платформы, с тростью в одной руке и саквояжем в другой.
Ветер швырнул в обтянутую черной кожей спину клочья пара с уходящего паровоза, донес прощальный посвист и трубный гудок, прокатил по платформе пыльный шар перекати-поля.
В лицо Пещерину полетела пыль, песчинки застучали по стеклам солнечных очков. Сплюнув, он натянул шарф на рот и нос.
Над низкой оградкой платформы торчала штанга с проржавевшим указателем:
«Тумань-2» Это был один из тех скверных городишек, что сами собой возникают посреди диких степей и дремучих лесов, будто по волшебству вырастая вокруг авиадромов и морттехнических комплексов, вокруг Т-конюшен и рудников.
В «Тумани-второй» градообразующим был авиадром. За жестяными скатами крыш и дощатыми вывесками (Цирюльня, Аптека, Консервы, Патроны) виднелся лоснящийся горб цеппелина.
На лесенке, ведущей с платформы, сидел карлик в котелке и сшитой точно по размеру черной тройке, какие носят юристы и гумибирные барыги.
— Сынок, куревом не богат? — проскрипел он.
Пещерин извлек из кармана френча серебряный портсигар с эмблемой ВВС — четырехлопастным винтом, перепончатыми крыльями и оскаленным черепом. Сдвинул с лица край шарфа.
— Для чего ветер несет по степи снег? — спросил он.
Карлик шумно продул папиросу, двумя короткими пальчиками неспешно поправил шляпу:
— Для того, чтобы замести наши следы?
— Хочет ли он стереть наши имена?
Карлик скривил лягушачий рот, кивнул:
— Он хочет, чтобы о нас не осталось даже памяти.
Пароль и отзыв совпали. Они пожали друг другу руки.
— Вышечник описал тебя точно, — кивнул карлик, прикрывая папиросу ладошкой и щелкая зажигалкой.
— Что от меня потребуется? Подходы? Контакты? Инструмент?
— Инструмент при мне. Контакты мне ни к чему… Подходы?
— Таргет — местный начальник таможни… — А кто начальник контрабанды?
— Тоже он.
— Точка?
— Временами таргет зависает на авиадроме, по старой памяти, ты понимаешь. Но в основном — в кабаке «Таможня», на главной площади. Маякует там и днем и ночью. Кавер у него нулевой, левые нубики, агрятся на раз, а дальше — только лути. Редкая беспечность в наши дни. Хотя это похоже на него. Он же Хан! Вздумаешь заструнить его на людях, выйдет много шума… — Разберусь.
Ну и тип, подумал карлик. Неудивительно, что устроился по нашему министерству.
— Мне нужно передать высочайший Адрес, — будто прочитав его мысли, холодно пояснил Пещерин.
— Это меняет дело, — карлик помрачнел, заметно занервничал.
— Впрочем, я лишь корректировщик. Уверен, ты в курсе, что делать… Ты к нам с крыланов, да?
Он кивнул на портсигар, который Пещерин прятал в карман.
— Не поспел к Линьежу.
Нервическое возбуждение пробудило в собеседнике разговорчивость:
— А я, представь, с Его сиятельством генерал-маиором Бараньяком с самого Кальмберга начал, в зимнюю кампанию, чуть не померзли все к инеям… А после — только и колесили! Этакой хват был! Государю слуга, солдатам отец! А как мортифицовали, сказывают, переменился сильно. Ужесь не торт.
Ишь как заливает, подумал Пещерин, небось, при кухне полевой каптенармусом все три кампании провозился. Однако формулирует забавно, запомнить бы.
Пещерин писал стихи. Без особого успеха, для души. В альбомы прелестных светских львиц — где-нибудь между открыткой из Сен-Фюнеси и засушенным флердоранжем. По этой причине к разного рода каламбурам питал он тайную страсть. Ловил сачком слуха, собирая в пеструю коллекцию, насаживал на булавки памяти. Ради красного словца не пожалеет и отца — впрочем, у отца Пещерина сам термин «жалость» вызвал бы, пожалуй, прохладное недоумение.
Пыхнув папиросой, карлик печально покачал головой. Вытащил из жилетного кармана серебряные часы-луковицу, посмотрел на циферблат:
— Пора мне… — Мне понадобится титулователь, — без особой надежды предложил Пещерин.
— Такова традиция.
— Прости, но это маленький город, — карлик притушил папиросу о ступеньки, воровато огляделся.
— Это маленький город, а мне в нем и после твоего отъезда корректировать… Верно? Пора идти… Удачи тебе.
Пещерин промолчал.
Карлик подозрительно неторопливо заковылял, зашаркал по пыли, маленький и какой-то трагический в своих траурных тройке и котелке.
Пещерин проводил карлика взглядом прищуренных глаз, пока тот не скрылся за углом складского здания, и неспеша направился по отходящей от станции узенькой улочке.
Редкие местные жители провожали его взглядами. Возле входа в контору гробовщика загорал на одном из своих произведений старик с подвернутыми рукавами. Прошел навстречу, пиная консервную банку, лохматый мальчишка в шляпе на затылке.
— Как тебя звать, пацан?
Встал, осматриваясь, посреди платформы, с тростью в одной руке и саквояжем в другой.
Ветер швырнул в обтянутую черной кожей спину клочья пара с уходящего паровоза, донес прощальный посвист и трубный гудок, прокатил по платформе пыльный шар перекати-поля.
В лицо Пещерину полетела пыль, песчинки застучали по стеклам солнечных очков. Сплюнув, он натянул шарф на рот и нос.
Над низкой оградкой платформы торчала штанга с проржавевшим указателем:
«Тумань-2» Это был один из тех скверных городишек, что сами собой возникают посреди диких степей и дремучих лесов, будто по волшебству вырастая вокруг авиадромов и морттехнических комплексов, вокруг Т-конюшен и рудников.
В «Тумани-второй» градообразующим был авиадром. За жестяными скатами крыш и дощатыми вывесками (Цирюльня, Аптека, Консервы, Патроны) виднелся лоснящийся горб цеппелина.
На лесенке, ведущей с платформы, сидел карлик в котелке и сшитой точно по размеру черной тройке, какие носят юристы и гумибирные барыги.
— Сынок, куревом не богат? — проскрипел он.
Пещерин извлек из кармана френча серебряный портсигар с эмблемой ВВС — четырехлопастным винтом, перепончатыми крыльями и оскаленным черепом. Сдвинул с лица край шарфа.
— Для чего ветер несет по степи снег? — спросил он.
Карлик шумно продул папиросу, двумя короткими пальчиками неспешно поправил шляпу:
— Для того, чтобы замести наши следы?
— Хочет ли он стереть наши имена?
Карлик скривил лягушачий рот, кивнул:
— Он хочет, чтобы о нас не осталось даже памяти.
Пароль и отзыв совпали. Они пожали друг другу руки.
— Вышечник описал тебя точно, — кивнул карлик, прикрывая папиросу ладошкой и щелкая зажигалкой.
— Что от меня потребуется? Подходы? Контакты? Инструмент?
— Инструмент при мне. Контакты мне ни к чему… Подходы?
— Таргет — местный начальник таможни… — А кто начальник контрабанды?
— Тоже он.
— Точка?
— Временами таргет зависает на авиадроме, по старой памяти, ты понимаешь. Но в основном — в кабаке «Таможня», на главной площади. Маякует там и днем и ночью. Кавер у него нулевой, левые нубики, агрятся на раз, а дальше — только лути. Редкая беспечность в наши дни. Хотя это похоже на него. Он же Хан! Вздумаешь заструнить его на людях, выйдет много шума… — Разберусь.
Ну и тип, подумал карлик. Неудивительно, что устроился по нашему министерству.
— Мне нужно передать высочайший Адрес, — будто прочитав его мысли, холодно пояснил Пещерин.
— Это меняет дело, — карлик помрачнел, заметно занервничал.
— Впрочем, я лишь корректировщик. Уверен, ты в курсе, что делать… Ты к нам с крыланов, да?
Он кивнул на портсигар, который Пещерин прятал в карман.
— Не поспел к Линьежу.
Нервическое возбуждение пробудило в собеседнике разговорчивость:
— А я, представь, с Его сиятельством генерал-маиором Бараньяком с самого Кальмберга начал, в зимнюю кампанию, чуть не померзли все к инеям… А после — только и колесили! Этакой хват был! Государю слуга, солдатам отец! А как мортифицовали, сказывают, переменился сильно. Ужесь не торт.
Ишь как заливает, подумал Пещерин, небось, при кухне полевой каптенармусом все три кампании провозился. Однако формулирует забавно, запомнить бы.
Пещерин писал стихи. Без особого успеха, для души. В альбомы прелестных светских львиц — где-нибудь между открыткой из Сен-Фюнеси и засушенным флердоранжем. По этой причине к разного рода каламбурам питал он тайную страсть. Ловил сачком слуха, собирая в пеструю коллекцию, насаживал на булавки памяти. Ради красного словца не пожалеет и отца — впрочем, у отца Пещерина сам термин «жалость» вызвал бы, пожалуй, прохладное недоумение.
Пыхнув папиросой, карлик печально покачал головой. Вытащил из жилетного кармана серебряные часы-луковицу, посмотрел на циферблат:
— Пора мне… — Мне понадобится титулователь, — без особой надежды предложил Пещерин.
— Такова традиция.
— Прости, но это маленький город, — карлик притушил папиросу о ступеньки, воровато огляделся.
— Это маленький город, а мне в нем и после твоего отъезда корректировать… Верно? Пора идти… Удачи тебе.
Пещерин промолчал.
Карлик подозрительно неторопливо заковылял, зашаркал по пыли, маленький и какой-то трагический в своих траурных тройке и котелке.
Пещерин проводил карлика взглядом прищуренных глаз, пока тот не скрылся за углом складского здания, и неспеша направился по отходящей от станции узенькой улочке.
Редкие местные жители провожали его взглядами. Возле входа в контору гробовщика загорал на одном из своих произведений старик с подвернутыми рукавами. Прошел навстречу, пиная консервную банку, лохматый мальчишка в шляпе на затылке.
— Как тебя звать, пацан?
Страница 1 из 5
