Пещерин сошел с поезда на затерянном полустанке в степи, почти у самого моря…
Добавить в моё избранное
13 мин, 47 сек 7468
— Они тянут лямку под Хынькайским протекторатом. Шило на мыло, Лева.
— Зато на них не распространяется юрисдикция Ревизионного Министерства. Это ли не аргумент?
— Я никуда отсюда не уеду.
— Это безумие, Давыд!
— Это судьба. Мы уже ускользнули от него однажды, захотевши тихой жизни. Но знаешь, она не по мне. Верно, Лара? Я давно жду его. Чтобы встретить, как в Ладии заведено, хлебом-солью, пряничным черепушками да карамельными скелетиками. Это будет годный концерт, Лев. Я надеюсь, ему понравится мой коронной номер — соло на митральезе.
— Мужчины, — поморщилась Лара.
— Попрошу воздержаться за столом!
Пещерин посидел еще немного, вдыхая запахи кушанья, затем зачерпнул вилкой.
— Черт побери! — сказал он, прожевав.
— Ах, черт!
Он принялся с жадностью есть бобы с макаронами, откусывая от хлеба. Затем хлебной коркой дочиста вытер с тарелки остатки томатного соуса.
— Вы просто не можете без этого, верно? — спросила Лара.
Мужчины посмотрели на нее.
— Не изображать из себя героев?
— Нынче весна, — сказал Пещерин.
— Люблю запах степи по весне.
— Мой гимназический преподаватель арифметики, — сказал Солоницын, — всегда говорил, что я скверно закончу. Говорят, на старости лет плюнул на все и подался к андрогинам.
— Тарчахская гадалка как-то сказала мне, что на ладони у меня семь линий жизни. После я недосчитался цепочки от часов.
Лара помассировала виски тонкими пальцами, закурила папиросу.
— Так тихо… — У Никодима Моголя в «Пляске Костяков» говорится, что в ночь перед входом мортиарха в столицу стояла необычайная тишина. Не лаяли собаки. Люди прятались за ставнями и молчали. Мертвенная тишина. Слышно, как растут волосы и ногти. Слышно, как шепчет ветер. Так странно. И так правдиво.
— Он, говорят, под конец, совсем спятил.
— Мортиарх?
— Ну не Моголь же.
— В день, когда он умер, в столицу вошла осень. Прошагала по улицам, взметая золотистые листья и поглаживая прохожих по головам. Они в мгновение поседели, и серебристые волоски полетели по ветру, как паутинки. Впрочем, те, до кого не дотянулась рука осени, поседели тоже… — … И на лицах их отпечаталось грядущее. Человеческая память, как умирающее осеннее — смотрит в светлом унынии из пустоты — на крошево листвы в тумане, будто на прошлое счастье и позабытые мечты… Пещерин не договорил. Под их ногами задрожал пол. Зазвенела посуда в буфете, тюлевые занавески затрепетали, коснувшись углами книжного шкапа, задребезжали оконные рамы. Следом пришло эхо отдаленного взрыва.
— Что это? — спросила Лара.
— Это наш отец, — ответил Пещерин.
— Он уже здесь.
5. Цеппелин «Тифон» Граф Велизар Горич, генеральный секретарь Рэйфсовета и правая рука Императора, стоял на капитанском мостике. Пристально наблюдал за землей, лоскутным одеялом плывшей далеко внизу. В свойственной некрократам манере он сохранял совершенную неподвижность. Все в нем — и глухой шлем с маской, снабженный выпуклыми дыхательными фильтрами и поблескивающими смотровыми линзами, и спадающий до палубы аспидный плащ, и лежащие на перилах руки в перчатках угольно-черной кожи — казалось скульптурно застывшим, будто выточенным из гагата или обсидиана.
В клочьях густого пара, в хищном блеске орудийных башен и лоснящихся плоскостей каркаса, в грозном гуле винтов плыл в облаках громадный воздушный крейсер «Тифон». На черной стали серебрился раскинувший крылья сокол, и его хищный клюв нацелен был на Тумань-2.
Экипаж, состоящий из мортифицированных покойников, застыл по местам навытяжку в ожидании приказа. Тускло блестело серебряное шитье и пуговицы на черных мундирах, проступали на серой коже узоры вен, прозрачные глаза уставлены на фигуру, стоящую на капитанском мостике. Она будто соткана из мрака. Воплощенное возмездие, карающая длань Империи.
Горич медленно повернул голову, обратив черные линзы шлема на выстроившихся квадратами подчиненных — облитых черными мундирами навигаторов, запакованных в черную кожу канониров, закованных в броню штурмовиков.
Горич вознес ладонь, отдавая своим людям безмолвный приказ — обрушить на логово мятежников огненный дождь и ядовитый туман, стереть с лица земли строптивцев, являя государеву ярость и испокон веку незыблемое, еще первым мортиархом реченное:
— С именем великого закона предвечного пойдем ныне в бой. Имя его — Смерть.
И вместо того, чтобы величаво указать рукой на цель, бессильно уронил ладонь на перила.
«Тифон» разворачивался над городскими окраинами, по улицам вздымались клубы пыли, и бежали во все стороны, как из растревоженного муравейника люди-букашки. Кто-то — гонимый волной животного ужаса, кто-то — с рассудочной осторожностью, с вещами и налегке, таща за руки и на руках детишек, спотыкаясь о путающихся под ногами собак.
— Зато на них не распространяется юрисдикция Ревизионного Министерства. Это ли не аргумент?
— Я никуда отсюда не уеду.
— Это безумие, Давыд!
— Это судьба. Мы уже ускользнули от него однажды, захотевши тихой жизни. Но знаешь, она не по мне. Верно, Лара? Я давно жду его. Чтобы встретить, как в Ладии заведено, хлебом-солью, пряничным черепушками да карамельными скелетиками. Это будет годный концерт, Лев. Я надеюсь, ему понравится мой коронной номер — соло на митральезе.
— Мужчины, — поморщилась Лара.
— Попрошу воздержаться за столом!
Пещерин посидел еще немного, вдыхая запахи кушанья, затем зачерпнул вилкой.
— Черт побери! — сказал он, прожевав.
— Ах, черт!
Он принялся с жадностью есть бобы с макаронами, откусывая от хлеба. Затем хлебной коркой дочиста вытер с тарелки остатки томатного соуса.
— Вы просто не можете без этого, верно? — спросила Лара.
Мужчины посмотрели на нее.
— Не изображать из себя героев?
— Нынче весна, — сказал Пещерин.
— Люблю запах степи по весне.
— Мой гимназический преподаватель арифметики, — сказал Солоницын, — всегда говорил, что я скверно закончу. Говорят, на старости лет плюнул на все и подался к андрогинам.
— Тарчахская гадалка как-то сказала мне, что на ладони у меня семь линий жизни. После я недосчитался цепочки от часов.
Лара помассировала виски тонкими пальцами, закурила папиросу.
— Так тихо… — У Никодима Моголя в «Пляске Костяков» говорится, что в ночь перед входом мортиарха в столицу стояла необычайная тишина. Не лаяли собаки. Люди прятались за ставнями и молчали. Мертвенная тишина. Слышно, как растут волосы и ногти. Слышно, как шепчет ветер. Так странно. И так правдиво.
— Он, говорят, под конец, совсем спятил.
— Мортиарх?
— Ну не Моголь же.
— В день, когда он умер, в столицу вошла осень. Прошагала по улицам, взметая золотистые листья и поглаживая прохожих по головам. Они в мгновение поседели, и серебристые волоски полетели по ветру, как паутинки. Впрочем, те, до кого не дотянулась рука осени, поседели тоже… — … И на лицах их отпечаталось грядущее. Человеческая память, как умирающее осеннее — смотрит в светлом унынии из пустоты — на крошево листвы в тумане, будто на прошлое счастье и позабытые мечты… Пещерин не договорил. Под их ногами задрожал пол. Зазвенела посуда в буфете, тюлевые занавески затрепетали, коснувшись углами книжного шкапа, задребезжали оконные рамы. Следом пришло эхо отдаленного взрыва.
— Что это? — спросила Лара.
— Это наш отец, — ответил Пещерин.
— Он уже здесь.
5. Цеппелин «Тифон» Граф Велизар Горич, генеральный секретарь Рэйфсовета и правая рука Императора, стоял на капитанском мостике. Пристально наблюдал за землей, лоскутным одеялом плывшей далеко внизу. В свойственной некрократам манере он сохранял совершенную неподвижность. Все в нем — и глухой шлем с маской, снабженный выпуклыми дыхательными фильтрами и поблескивающими смотровыми линзами, и спадающий до палубы аспидный плащ, и лежащие на перилах руки в перчатках угольно-черной кожи — казалось скульптурно застывшим, будто выточенным из гагата или обсидиана.
В клочьях густого пара, в хищном блеске орудийных башен и лоснящихся плоскостей каркаса, в грозном гуле винтов плыл в облаках громадный воздушный крейсер «Тифон». На черной стали серебрился раскинувший крылья сокол, и его хищный клюв нацелен был на Тумань-2.
Экипаж, состоящий из мортифицированных покойников, застыл по местам навытяжку в ожидании приказа. Тускло блестело серебряное шитье и пуговицы на черных мундирах, проступали на серой коже узоры вен, прозрачные глаза уставлены на фигуру, стоящую на капитанском мостике. Она будто соткана из мрака. Воплощенное возмездие, карающая длань Империи.
Горич медленно повернул голову, обратив черные линзы шлема на выстроившихся квадратами подчиненных — облитых черными мундирами навигаторов, запакованных в черную кожу канониров, закованных в броню штурмовиков.
Горич вознес ладонь, отдавая своим людям безмолвный приказ — обрушить на логово мятежников огненный дождь и ядовитый туман, стереть с лица земли строптивцев, являя государеву ярость и испокон веку незыблемое, еще первым мортиархом реченное:
— С именем великого закона предвечного пойдем ныне в бой. Имя его — Смерть.
И вместо того, чтобы величаво указать рукой на цель, бессильно уронил ладонь на перила.
«Тифон» разворачивался над городскими окраинами, по улицам вздымались клубы пыли, и бежали во все стороны, как из растревоженного муравейника люди-букашки. Кто-то — гонимый волной животного ужаса, кто-то — с рассудочной осторожностью, с вещами и налегке, таща за руки и на руках детишек, спотыкаясь о путающихся под ногами собак.
Страница 4 из 5
