Подхватываемые поземкой крупинки снега искрились фиолетово-синим цветом в лучах заходящего солнца. От поля, раскинувшегося по правую сторону дороги, поднимался пар. Если бы не жуткий мороз, то можно было бы спутать снег с песком и пейзаж восточных районов Иркутской губернии принять за пустыни Средней Азии. Однако наваждение развеивалось, стоило только посмотреть налево — густой лес уныло скрипел от мороза, и иной раз скрипы эти походили на завывания плакальщиц, словно бы сама природа горевала о погибших в страшной братоубийственной войне.
Добавить в моё избранное
14 мин, 3 сек 19133
По дороге шли три человека: бывалый красноармеец Чуйкин, начинавший как большевистский агитатор ещё в двенадцатом году, его молодой товарищ Прохор(по простому Прошка), с которым он подружился во время декабрьских боёв в Иркутске, и пленный беляк, время от времени бросавший озлобленные взгляды в сторону своих конвоиров. Судя по измочалённому виду, шла троица целый день, из сил они выбились, а где остановиться на ночь не знали.
— Пристрелить его надо, товарищ Чуйкин, — заявил Прошка, с сомнением поглядев на вяло плетущегося пленника.
— Оно как стемнеет, волки осмелеют, караулить нас начнут, так с пленным-то не отобьёмся.
— Сначала допросить, а потом пусть ЧК разбирается, — нехотя ответил Чуйкин, глядя себе под ноги.
Белый презрительно фыркнул, но ничего не сказал.
— А ты не фыркай! — вдруг разозлился Чуйкин.
— Думаешь, не узнал тебя, юнкер? Лихо ты тогда Белый дом штурмовал, сейчас удали у тебя поубавилось — лошадей пристрелить получилось, а до всадников не добрался.
— У любого поубавится, когда по русскому городу большевички из артиллерии стреляют. Скажи-ка комиссар, не стыдно перед своим народом, о котором ты якобы печёшься?
— Мне стыдиться нечего — бои в Иркутске развязали не мы, убивать людей начали не мы.
— Казнь предателя не есть убийство, — патетически заявил юнкер.
— А я никого не предавал.
— Все предатели так считали. Да вот только от Брест-Литовска тебе никогда не отмыться, мерзкая красная рожа!
Чуйкин взбесился, развернулся и врезал пленнику в нос:
— А тебе, белогвардейская сволочь, не отмыться от крови рабочих, которую ты проливал в Иркутске и на приисках! Не отмыться за предательство своего народа, которого втянули в войну, жизнями которого его императорское величество жертвовал направо и налево. Пристрелить бы тебя прямо сейчас, чтобы язык твой поганый укоротить!
Упавший на землю белый пренебрежительно смотрел на Чуйкина, когда тот кончил, ответил:
— Иркутск не мы из артиллерии обстреливали, крестьян не мы грабили, рабочих на верную смерть не мы вели, так что стреляй — от руки подлеца вроде тебя умирать не страшно.
Чуйкин сбросил с плеча винтовку, приставил штык к горлу юнкера. Молча наблюдавший за развернувшейся сценой Прошка не вмешивался. Чуйкин и белый с ненавистью смотрели друг на друга: первый вспоминал товарищей, погибших от руки юнкеров, второй думал о том, как мог он промахнуться из засады, почему четверо красноармейцев сумели перебить пятерых его товарищей, самого взять в плен, потеряв при этом только двух человек.
— Ох, и поработают над тобой в ЧК, — сумел взять себя в руки Чуйкин и отвел винтовку в сторону, — лично буду ходатайствовать.
Белый лишь фыркнул.
— Товарищ Чуйкин, не дотопаем мы до деревни до заката, — заметил Прошка, явно разочарованный тем, что пленника не застрелили.
— Что делать-то?
— А ты туда посмотри, — Чуйкин кивнул в сторону леса.
— Видишь дым? Живёт там кто-то. Может избушка, харчевня какая. Час ходьбы, не больше, вот доберёмся и узнаем.
Заметив белый дым, поднимавшийся над лесом, обнадеженный Прошка прикрикнул на белого, мол, шевелись быстрее, и зашагал с удвоенной энергией. Вскоре они добрались до нужного места.
Домик стоял чуть в стороне от дороги, был надёжно прикрыт плотной грядой деревьев. Если бы не дым из трубы, его не заметить. Невысокий, но просторный, он манил усталых путников веселыми бликами огня в заиндевевшем окошке. Однако шум, доносившийся оттуда, насторожил Чуйкина.
— Стой-ка, Прошка, — приказал он.
— Гляди за юнкером в оба глаза, я на разведку.
Чуйкин пытался двигаться бесшумно, однако насколько бы мягко он не наступал, снег предательски громко скрипел под ногами. Хуже того, когда он подобрался к окошку дома, дверь распахнулась и размашистым шагом оттуда вышли три чумазых пьяных мужичка, одетых в дорогущие шубы. Они сразу заметили красного, загоготали.
— Гляди, кто к нам пожаловал. Неужто сам комиссар? — радостно вякнул один из них голосом, похожим на скрежет волчьих зубов.
Чуйкин сразу всё понял, снял было винтовку с плеча, но у одного из бандитов в руке возник наган.
— Не дури, товарищ! Винтовку бросай!
Пришлось подчиниться.
— Дружков своих, что за деревьями шландают, тоже зови, вместе оно веселее, ведь так? — хмыкнул другой бандит с отвратительной рожей.
Чуйкин молчал.
— Так чего, звать не станешь? Лучше пулю тебе в лоб, а потом остальным?
— Вы чего там возитесь? — из домишка вышел ещё один мужчина, по виду отличавшийся от других: во взгляде его чувствовалось нечто благородное, черты лица были правильные, да и ростом он выделялся.
— Кто таков? — обратился он к Чуйкину, когда понял, в чём дело.
Большевик продолжал молчать.
— Пристрелить его надо, товарищ Чуйкин, — заявил Прошка, с сомнением поглядев на вяло плетущегося пленника.
— Оно как стемнеет, волки осмелеют, караулить нас начнут, так с пленным-то не отобьёмся.
— Сначала допросить, а потом пусть ЧК разбирается, — нехотя ответил Чуйкин, глядя себе под ноги.
Белый презрительно фыркнул, но ничего не сказал.
— А ты не фыркай! — вдруг разозлился Чуйкин.
— Думаешь, не узнал тебя, юнкер? Лихо ты тогда Белый дом штурмовал, сейчас удали у тебя поубавилось — лошадей пристрелить получилось, а до всадников не добрался.
— У любого поубавится, когда по русскому городу большевички из артиллерии стреляют. Скажи-ка комиссар, не стыдно перед своим народом, о котором ты якобы печёшься?
— Мне стыдиться нечего — бои в Иркутске развязали не мы, убивать людей начали не мы.
— Казнь предателя не есть убийство, — патетически заявил юнкер.
— А я никого не предавал.
— Все предатели так считали. Да вот только от Брест-Литовска тебе никогда не отмыться, мерзкая красная рожа!
Чуйкин взбесился, развернулся и врезал пленнику в нос:
— А тебе, белогвардейская сволочь, не отмыться от крови рабочих, которую ты проливал в Иркутске и на приисках! Не отмыться за предательство своего народа, которого втянули в войну, жизнями которого его императорское величество жертвовал направо и налево. Пристрелить бы тебя прямо сейчас, чтобы язык твой поганый укоротить!
Упавший на землю белый пренебрежительно смотрел на Чуйкина, когда тот кончил, ответил:
— Иркутск не мы из артиллерии обстреливали, крестьян не мы грабили, рабочих на верную смерть не мы вели, так что стреляй — от руки подлеца вроде тебя умирать не страшно.
Чуйкин сбросил с плеча винтовку, приставил штык к горлу юнкера. Молча наблюдавший за развернувшейся сценой Прошка не вмешивался. Чуйкин и белый с ненавистью смотрели друг на друга: первый вспоминал товарищей, погибших от руки юнкеров, второй думал о том, как мог он промахнуться из засады, почему четверо красноармейцев сумели перебить пятерых его товарищей, самого взять в плен, потеряв при этом только двух человек.
— Ох, и поработают над тобой в ЧК, — сумел взять себя в руки Чуйкин и отвел винтовку в сторону, — лично буду ходатайствовать.
Белый лишь фыркнул.
— Товарищ Чуйкин, не дотопаем мы до деревни до заката, — заметил Прошка, явно разочарованный тем, что пленника не застрелили.
— Что делать-то?
— А ты туда посмотри, — Чуйкин кивнул в сторону леса.
— Видишь дым? Живёт там кто-то. Может избушка, харчевня какая. Час ходьбы, не больше, вот доберёмся и узнаем.
Заметив белый дым, поднимавшийся над лесом, обнадеженный Прошка прикрикнул на белого, мол, шевелись быстрее, и зашагал с удвоенной энергией. Вскоре они добрались до нужного места.
Домик стоял чуть в стороне от дороги, был надёжно прикрыт плотной грядой деревьев. Если бы не дым из трубы, его не заметить. Невысокий, но просторный, он манил усталых путников веселыми бликами огня в заиндевевшем окошке. Однако шум, доносившийся оттуда, насторожил Чуйкина.
— Стой-ка, Прошка, — приказал он.
— Гляди за юнкером в оба глаза, я на разведку.
Чуйкин пытался двигаться бесшумно, однако насколько бы мягко он не наступал, снег предательски громко скрипел под ногами. Хуже того, когда он подобрался к окошку дома, дверь распахнулась и размашистым шагом оттуда вышли три чумазых пьяных мужичка, одетых в дорогущие шубы. Они сразу заметили красного, загоготали.
— Гляди, кто к нам пожаловал. Неужто сам комиссар? — радостно вякнул один из них голосом, похожим на скрежет волчьих зубов.
Чуйкин сразу всё понял, снял было винтовку с плеча, но у одного из бандитов в руке возник наган.
— Не дури, товарищ! Винтовку бросай!
Пришлось подчиниться.
— Дружков своих, что за деревьями шландают, тоже зови, вместе оно веселее, ведь так? — хмыкнул другой бандит с отвратительной рожей.
Чуйкин молчал.
— Так чего, звать не станешь? Лучше пулю тебе в лоб, а потом остальным?
— Вы чего там возитесь? — из домишка вышел ещё один мужчина, по виду отличавшийся от других: во взгляде его чувствовалось нечто благородное, черты лица были правильные, да и ростом он выделялся.
— Кто таков? — обратился он к Чуйкину, когда понял, в чём дело.
Большевик продолжал молчать.
Страница 1 из 5
