Это было в старину стародавнюю. Жил тогда богач Монгон Оргоджик. Для его скота не хватало ни травы, ни воды: табунов числом не счесть, кованые сундуки добра полным-полнехоньки. И люди думали, что пожелай Монгон Оргоджик птичье молоко, и оно в его пиалах будет.
Добавить в моё избранное
13 мин, 59 сек 1516
Вытер он меч чисто-начисто и положил около хозяина.
Наступило утро. Работник приготовил пищу. Разбудил Манжика-Зарлика, покушали и в путь отправились. Ехали, ехали… Сделали три ночевки.
— Вот и белые пески, о которых говорил ваш батюшка. Время позднее. Давайте здесь заночуем, — предложил Хара-Кевюн.
— На черных курганах ночевали — ничего не случилось. Поехали дальше, авось и на этот раз слова батюшки не сбудутся. Работник ничего не сказал: скажешь — будут расспросы, промолчишь — на этом и конец. Поехали по белому песку, колеса увязли, лошади — ни с места.
— Придется здесь ночь коротать, — сказал работник.
— Что ж, распрягай коней, пусти пастись, — согласился Манжик-Зарлик.
Поужинали. Хозяин каравана лег и уснул. Хара-Кевюн не спит, на возы и на лошадей поглядывает. Черный пес в степь побежал — одноглазая старуха из темноты на огонек вышла.
— Эх вы, сами себе смерть ищете, — сказала одноглазая старуха.
Вырвала клок волос и бросила в огонь. Задымил костер. Из дыма шулмусы выскочили, вокруг костра скачут, друг в дружку горящими головешками тычут, визжат, хихикают, норовят работника в костер затолкать. Да не тут-то было: черный пес затявкал — их как и не было. Наступило утро. Хара-Кевюн приготовил пищу, разбудил хозяина, позавтракали и отправились в путь. Белые пески миновали: зазеленела степь. Посвистывают суслики, поют жаворонки, кружатся над степью орлы и беркуты. Вот и черная пустыня показалась.
— Остановимся, переночуем, пока степь?— спросил работник.
— Пока светло — поехали дальше.
Заехали в черную пустыню — кони стали. Били кнутами, за повод тянули, а они хоть бы что, стоят как вкопанные.
— Что будем делать?— спросил Хара-Кевюн.
— Выпрягай. Авось и на этот раз не на свою беду заночуем. Выпрягли лошадей, пустили пастись. Поужинали, Манжик-Зарлик лег и уснул. Работник не спит, на возы и на лошадей поглядывает. Пала ночь — цикады звенят. Рогатый месяц за тучку спрятался — к костру шулма с головой лягушки вышла.
— Что это вы под открытым небом ночуете?— спросила она.
— Пойдемте к нам.
— А где ваша кибитка?
— Вон, видите, огонек горит?
— Вижу, — ответил работник.
— Приходите к нам.
— Вот разбужу хозяина и придем. Шулма с головой лягушки ушла, Хара-Кевюн взял у хозяина черный меч, разулся, подоткнул полы бешмета за пояс и пошел на огонек. Прислонился он к черной кибитке и слушает:
— А где же те, что обещали прийти?— спрашивает шулма с хвостом верблюда вместо косы.
— Что-то долго их нет?— сказала одноглазая.
— Выйду, посмотрю, — ответила козлобородая шулма. Переступила она порог кибитки — тут ее и черный меч настиг.
Хара-Кевюн подошел к стене, смотрит в щель и слушает:
— Вот еще небывалое чудо!
— И как караван мог пройти мимо семи наших отцов и семи матерей?— сказала шулма с верблюжьим хвостом вместо косы.
— Мимо их кибиток путники проехали днем, когда стариков не было дома, но нас они не минут, — вставила в разговор свое слово шулма с головой лягушки.
— Надо пойти посмотреть, куда они подевались, — сказала она и направилась к выходу. Хара-Кевюн поднял меч, но опустить, как ни силился, никак не смог.
— Йах! Шулмы, шулмы, подите сюда!— закричала та, что с головой лягушки.
— Что ты, что с тобой?— спрашивали ее остальные.
— Беда пришла. Человек из каравана нашу козлобородую сестричку убил. Схватили они Хара-Кевюна, втащили в кибитку и ну допрос вести: как зовут, с кем был и зачем козлобородую сестричку убил?
Ответил он на вопросы шулм, а та, что с хвостом верблюда вместо косы, и говорит:
— Хара-Кевюн, сумеешь победить тьму светом — с головой на плечах уйдешь, не сумеешь — быть твоим плечам без головы.
Он выслушал, уселся на край кошмы, поправил усы и спросил:
— Кто знает, почему на луне пятна?
— Не знаем, — ответили шулмы.
— Вот об этом я вам и расскажу. А там, что будет, то и будет: победит тьма — быть голове моей без туловища, победит свет — быть голове на плечах. И Хара-Кевюн начал рассказ:
— Это было тогда, когда людей на земле жило совсем мало. Бурхан-бакша создал аршан (живую воду).
— Люди!— звал он, — идите ко мне, пейте аршан, воду вечной молодости.
Бурхан-бакша скликал людей, а тем временем дракон Араха вполз ужом в кибитку и аршан вылакал. Заметил свою беду Бурхан-бакша, да поздно было. Ударил он посохом ужа и рассек его надвое. Ударил ужа по хвосту — хвост на мелкие части распался, и полетели, запрыгали, поползли букашки, комашки, мотыльки, пауки — нечисть разная, что людям на земле зло приносит. А тем временем Араха за облако спрятался. Задумался Бурхан-бакша над тем, как дело выправить. Сколько ни думал — ничего не придумал. Тогда он пришел к людям и говорит им:
— Скажите мне, как Араху извести?
Наступило утро. Работник приготовил пищу. Разбудил Манжика-Зарлика, покушали и в путь отправились. Ехали, ехали… Сделали три ночевки.
— Вот и белые пески, о которых говорил ваш батюшка. Время позднее. Давайте здесь заночуем, — предложил Хара-Кевюн.
— На черных курганах ночевали — ничего не случилось. Поехали дальше, авось и на этот раз слова батюшки не сбудутся. Работник ничего не сказал: скажешь — будут расспросы, промолчишь — на этом и конец. Поехали по белому песку, колеса увязли, лошади — ни с места.
— Придется здесь ночь коротать, — сказал работник.
— Что ж, распрягай коней, пусти пастись, — согласился Манжик-Зарлик.
Поужинали. Хозяин каравана лег и уснул. Хара-Кевюн не спит, на возы и на лошадей поглядывает. Черный пес в степь побежал — одноглазая старуха из темноты на огонек вышла.
— Эх вы, сами себе смерть ищете, — сказала одноглазая старуха.
Вырвала клок волос и бросила в огонь. Задымил костер. Из дыма шулмусы выскочили, вокруг костра скачут, друг в дружку горящими головешками тычут, визжат, хихикают, норовят работника в костер затолкать. Да не тут-то было: черный пес затявкал — их как и не было. Наступило утро. Хара-Кевюн приготовил пищу, разбудил хозяина, позавтракали и отправились в путь. Белые пески миновали: зазеленела степь. Посвистывают суслики, поют жаворонки, кружатся над степью орлы и беркуты. Вот и черная пустыня показалась.
— Остановимся, переночуем, пока степь?— спросил работник.
— Пока светло — поехали дальше.
Заехали в черную пустыню — кони стали. Били кнутами, за повод тянули, а они хоть бы что, стоят как вкопанные.
— Что будем делать?— спросил Хара-Кевюн.
— Выпрягай. Авось и на этот раз не на свою беду заночуем. Выпрягли лошадей, пустили пастись. Поужинали, Манжик-Зарлик лег и уснул. Работник не спит, на возы и на лошадей поглядывает. Пала ночь — цикады звенят. Рогатый месяц за тучку спрятался — к костру шулма с головой лягушки вышла.
— Что это вы под открытым небом ночуете?— спросила она.
— Пойдемте к нам.
— А где ваша кибитка?
— Вон, видите, огонек горит?
— Вижу, — ответил работник.
— Приходите к нам.
— Вот разбужу хозяина и придем. Шулма с головой лягушки ушла, Хара-Кевюн взял у хозяина черный меч, разулся, подоткнул полы бешмета за пояс и пошел на огонек. Прислонился он к черной кибитке и слушает:
— А где же те, что обещали прийти?— спрашивает шулма с хвостом верблюда вместо косы.
— Что-то долго их нет?— сказала одноглазая.
— Выйду, посмотрю, — ответила козлобородая шулма. Переступила она порог кибитки — тут ее и черный меч настиг.
Хара-Кевюн подошел к стене, смотрит в щель и слушает:
— Вот еще небывалое чудо!
— И как караван мог пройти мимо семи наших отцов и семи матерей?— сказала шулма с верблюжьим хвостом вместо косы.
— Мимо их кибиток путники проехали днем, когда стариков не было дома, но нас они не минут, — вставила в разговор свое слово шулма с головой лягушки.
— Надо пойти посмотреть, куда они подевались, — сказала она и направилась к выходу. Хара-Кевюн поднял меч, но опустить, как ни силился, никак не смог.
— Йах! Шулмы, шулмы, подите сюда!— закричала та, что с головой лягушки.
— Что ты, что с тобой?— спрашивали ее остальные.
— Беда пришла. Человек из каравана нашу козлобородую сестричку убил. Схватили они Хара-Кевюна, втащили в кибитку и ну допрос вести: как зовут, с кем был и зачем козлобородую сестричку убил?
Ответил он на вопросы шулм, а та, что с хвостом верблюда вместо косы, и говорит:
— Хара-Кевюн, сумеешь победить тьму светом — с головой на плечах уйдешь, не сумеешь — быть твоим плечам без головы.
Он выслушал, уселся на край кошмы, поправил усы и спросил:
— Кто знает, почему на луне пятна?
— Не знаем, — ответили шулмы.
— Вот об этом я вам и расскажу. А там, что будет, то и будет: победит тьма — быть голове моей без туловища, победит свет — быть голове на плечах. И Хара-Кевюн начал рассказ:
— Это было тогда, когда людей на земле жило совсем мало. Бурхан-бакша создал аршан (живую воду).
— Люди!— звал он, — идите ко мне, пейте аршан, воду вечной молодости.
Бурхан-бакша скликал людей, а тем временем дракон Араха вполз ужом в кибитку и аршан вылакал. Заметил свою беду Бурхан-бакша, да поздно было. Ударил он посохом ужа и рассек его надвое. Ударил ужа по хвосту — хвост на мелкие части распался, и полетели, запрыгали, поползли букашки, комашки, мотыльки, пауки — нечисть разная, что людям на земле зло приносит. А тем временем Араха за облако спрятался. Задумался Бурхан-бакша над тем, как дело выправить. Сколько ни думал — ничего не придумал. Тогда он пришел к людям и говорит им:
— Скажите мне, как Араху извести?
Страница 3 из 4
